Чтение онлайн

Из небольшого штата в 14 юристов в 1935 году, NLRB вырос до 226 юристов четыре года спустя. Хотя и тогда, и позже NLRB критиковали как ещё один пример раздутой бюрократии, на самом деле он стал механизмом, который подавил бурные рабочие волнения 1930-х годов и служил впоследствии упорядоченным форумом, где споры между руководством и рабочими — или между конкурирующими профсоюзами — могли быть мирно разрешены. Насилие, которое надолго запомнилось в истории американской индустриализации и взорвалось с дикой жестокостью в годы депрессии, в основном исчезло. С принятием Закона Вагнера центр трудовых конфликтов переместился с улиц в залы заседаний NLRB и в суды, поскольку трудовые отношения оказались вплетены в один из самых тщательно проработанных сводов законов в американском законодательстве. Кровавые столкновения у заводских ворот уступили место благопристойным спорам перед федеральным посредником или судьей. Обе стороны как выиграли, так и проиграли. Капитал отказался от некоторых своих прерогатив, но получил определенный мир в промышленности. Труд подвергся иногда назойливой опеке регулирующего государства, но добился определенного паритета с руководством за столом переговоров и, что не менее важно, беспрецедентного процветания и безопасности.

Профсоюзы изменили ситуацию. В организованных отраслях после 1935 года зарплаты выросли заметно больше, чем в неорганизованных. В 1940 году шахтеры Льюиса получали девяносто центов в час, что на треть выше средней зарплаты в промышленности, составлявшей семьдесят четыре цента. Рабочие-автомобилисты к 1941 году зарабатывали 1,04 доллара в час. Настаивание профсоюза на принципе стажа также сделало занятость более предсказуемой, предоставляя особенно ценную защиту пожилым работникам, которые, естественно, имели более длительный срок службы. Согласованные с профсоюзом процедуры рассмотрения жалоб позволяли противостоять мелочной тирании бригадиров и начальников. Мужчины, составлявшие около трех четвертей рабочей силы, были главными бенефициарами этих достижений. Для четырнадцати миллионов женщин, занятых в основном в неорганизованном секторе услуг, для многих миллионов сельскохозяйственных рабочих и почти для всех рабочих Юга сопоставимые преимущества будут получены ещё нескоро. В 1940 году в швейной промышленности, где занято много женщин, зарплата составляла шестьдесят центов в час; продавцы розничной торговли получали от тридцати пяти до пятидесяти центов; работники текстильных фабрик — сорок шесть центов. Но для наемных работников в целом — а их всегда было большинство, даже в 1930-е годы, стоит помнить, — и особенно для работников обрабатывающей промышленности, условия жизни и работы в конце десятилетия были заметно лучше, чем в его начале, и это улучшение в немалой степени было обусловлено успехом профсоюзного движения. В 1941 году средний годовой доход промышленного рабочего составлял 1449 долларов. Сталевар со статистически типичной семьей из 2,5 детей мог позволить себе новое пальто для себя и своей жены каждые шесть лет и мог купить новую пару обуви для каждого ребёнка каждые два года. Мать могла купить два домашних платья, а отец — одну рабочую рубашку каждый год. Они могли позволить себе подержанный автомобиль и арендную плату за пятикомнатную квартиру. Их семейный бюджет был значительно ниже двух тысяч, которые эксперты считали необходимыми для комфортной жизни, но эта сумма казалась почти принцем для людей, которые с трудом пережили десятилетие депрессии. [545]

Нечаянно или намеренно, Рузвельт и Демократическая партия, несомненно, стали богатыми бенефициарами этих изменений в положении рабочих. До 1930-х годов многие рабочие, особенно если они были иммигрантами, редко решались голосовать и в любом случае имели непостоянную и ненадежную политическую лояльность. Конечно, городские машины, такие как чикагская машина Антона Чермака, начали приобщать рабочих-иммигрантов к Демократической партии задолго до появления на сцене «Нового курса». Но только в 1930-х годах, во многом благодаря достижениям организованного труда и необыкновенной способности Рузвельта ассоциировать себя с этими достижениями, труд стал значительной и надежной составляющей электората демократов. Когда у них появилась возможность проголосовать за него в следующий раз, на президентских выборах 1940 года, рабочие так сильно поддержали Рузвельта, что он увеличил свой перевес в крупных промышленных городах до внушительных 59 процентов. [546] Став надежными демократами, рабочие также раз и навсегда похоронили вечно зыбкую мечту о создании исключительно рабочей партии. Как рабочие отказались от свержения капитализма в пользу профсоюзов, так и они отказались от радикальной политики и присоединились к одной из существующих основных партий. Тем самым они написали эпитафию американскому социализму и задушили американский коммунизм в его колыбели.

В годы депрессии в Соединенных Штатах действительно возникло обостренное чувство классового самосознания, но оно было характерно для американского типа. Оно не бросало лобового вызова существующим институтам, но требовало — требовало — более активного участия в них. В итоге профсоюзное движение, Демократическая партия, а также крупные корпорации оказались достаточно устойчивыми, чтобы обеспечить такое участие. Что касается самих рабочих, то опрос, проведенный в 1939 году, показал, что они не питают особых иллюзий по поводу своего положения. Почти половина респондентов отнесла себя к категории с доходом ниже или ниже среднего. Но когда их спросили, к какому социальному классу они принадлежат, 88 процентов ответили «к среднему». Эти мнения свидетельствуют о том, что рабочие реалистично оценивают своё экономическое положение, но при этом сохраняют веру во всеохватывающую, эгалитарную демократию и надежду на социальную мобильность. Даже в разгар величайшей депрессии в стране для миллионов представителей рабочего класса американская мечта сохранилась. Более того, для многих она была на пути к тому, чтобы стать более реальной, чем когда-либо прежде. [547]

Гордость, гласит древняя мудрость, предшествует падению. В начале 1937 года Франклин Рузвельт имел все основания для гордости. В 1935 году он добился от Конгресса проведения эпохальных реформ. Он выиграл перевыборы в 1936 году с большим отрывом, чем любой президент за более чем столетие. Он привлек в Демократическую партию новые слои населения, создав электоральную коалицию огромной силы и прочности. А когда начался первый год его второго срока, экономика, которую он обещал оживить, продолжала подавать признаки избавления от наркоза депрессии. Рузвельт по понятным причинам испытывал удовлетворение от этих политических достижений и, по привычке политика, приписал себе заслугу и в экономическом пробуждении страны. В своей второй инаугурационной речи он, не без оснований и гордости, хвастался: «Наш прогресс в выходе из депрессии очевиден». И все же не успел закончиться 1937 год, как экономика и политическая удача президента упали на глубину, которой не касались со времен президентства Герберта Гувера. [548]

Даже в те дни, когда в начале 1937 года президент праздновал восстановление экономики, в его словах сквозило предчувствие. Его программа с самого начала включала в себя нечто большее, чем просто восстановление здоровья экономики.

Он также стремился провести долгосрочные реформы, изменить топографию американской экономической и социальной жизни, чтобы предотвратить будущие депрессии и надолго улучшить положение миллионов людей, которые были плохо обеспечены жильем, одеждой и питанием. В достижении этих целей он добился заметного прогресса в свой первый срок, не в последнюю очередь благодаря принятию законов о социальном обеспечении и о национальных трудовых отношениях.

Но эти достижения ещё не были надежными, как и его более масштабные цели. Экономический подъем, беспокоился он, хотя и был, безусловно, желанен сам по себе, мог оказаться политически преждевременным. Оно может ослабить мимолетные настроения в обществе, которые позволили ему проявить редкую президентскую инициативу, которой он пользовался в течение первого срока. Будущие конгрессы могут разрушить хрупкую конструкцию реформ, поспешно возведенную в чрезвычайной обстановке кризиса депрессии. Будущие президенты, даже либеральные, могут оказаться неспособными руководить своей партией и распоряжаться исполнительной властью так же эффективно, как это делал Рузвельт в 1933–1936 годах.

Самое зловещее, что угроза судебной недействительности нависла практически над всеми мерами «Нового курса», которые были приняты до сих пор. Верховный суд уже уничтожил многие реформаторские инициативы «ста дней», в частности NRA и AAA. Судебные иски, оспаривающие конституционность всех основных законодательных актов 1935 года — Закона о социальном обеспечении, Закона о национальных трудовых отношениях, Закона о холдинговых компаниях коммунального хозяйства, — проходили через судебную систему с началом 1937 года. У президента не было оснований полагать, что Верховный суд в конце концов одобрит его многочисленные нововведения, особенно если они больше не казались необходимыми для восстановления экономики.

И так много ещё не сделано. Оставалась «одна треть нации», чьи потребности только начали удовлетворяться. Достижения первого срока, сказал Рузвельт в своей инаугурационной речи, «были завоеваны под давлением более чем обычных обстоятельств… под гнетом страха и страданий». Тогда, по его словам, «время было на стороне прогресса». Но теперь, предупредил он, «симптомы процветания могут стать предвестниками катастрофы! Процветание уже проверяет стойкость нашей прогрессивной цели». [549]

Процветание как бедствие? В любое время для политика это была сущая ересь. В разгар Великой депрессии это казалось политической анафемой. Однако Рузвельт не в первый и не в последний раз размышлял о сложных взаимоотношениях между экономическим кризисом и политическими реформами. Ещё в 1924 году он писал соратникам-демократам, что час благоприятных возможностей для либерализма наступит не раньше, «чем республиканцы введут нас в серьёзный период депрессии и безработицы». [550] Так и случилось, катастрофическая депрессия и массовая безработица, масштабов которых Рузвельт не ожидал и не желал, дали больше поводов для либеральных достижений, чем он осмеливался предполагать. Теперь эти бедствия, казалось, отступают. С их исчезновением сезон политических реформ мог также подойти к концу.

В 1937 году Рузвельт снова и снова возвращался к этой теме, как в частном порядке, так и публично. В своём ежегодном послании Конгрессу в начале января он поставил законодателей в известность о том, что «наша и моя задача не заканчивается на депрессии», предвещая ещё более сильное предупреждение, которое он озвучил в своей инаугурационной речи несколькими неделями позже. [551] В феврале в личном письме Феликсу Франкфуртеру он выразил опасение, что «возвращение процветания в этот момент может притупить наши чувства». [552] Несколько месяцев спустя в беседе у камина он заявил, что правительство не может «перестать управлять только потому, что процветание вернулось на долгий путь». [553]