Чтение онлайн

Это было необычное сообщение от одного главы правительства к другому. Оно граничило с самонадеянностью в своей обнаженной откровенности и почти презрительной мольбе. Вскоре Черчилль стал ещё более наглым. Всего пять дней спустя он написал Рузвельту, что, хотя лично он намерен сражаться до конца, если дела пойдут плохо, «члены нынешней администрации, скорее всего, падут [и] если с членами нынешней администрации будет покончено, а другие придут на переговоры среди руин, вы не должны быть слепы к тому факту, что единственной оставшейся козырной стороной в переговорах с Германией будет флот, и если эта страна будет оставлена Соединенными Штатами на произвол судьбы, никто не будет иметь права обвинять тех, кто будет нести ответственность, если они сделают лучшие условия, какие только смогут, для выживших жителей. Простите, господин президент, что я так прямолинейно излагаю этот кошмар. Очевидно, я не могу отвечать за своих преемников, которые в полном отчаянии и беспомощности вполне могли бы приспособиться к воле Германии». 15 июня Черчилль снова нарисовал эту мрачную перспективу: «Я хорошо знаю, господин президент, что ваш взгляд уже прошелся по этим глубинам, но я чувствую, что имею право официально заявить о жизненно важном вопросе, в котором американские интересы поставлены на карту в нашей битве». Прогерманское правительство может прийти к власти в Англии и превратить Британские острова в «вассальное государство гитлеровской империи», подарив при этом Германии британский флот. В этот момент, говорил Черчилль, «подавляющая морская мощь окажется в руках Гитлера». [738]

Из-под пера другого человека или в глазах другого человека эти предчувствия могли быть приняты за шантаж. Действительно, в меморандуме британского Министерства иностранных дел того времени их так и описывали: «шантаж, причём не очень хороший шантаж». [739] Но Рузвельт предпочел проигнорировать неприкрытую угрозу того, что если Америка не предпримет никаких действий, то умиротворение может решить судьбу Англии с последствиями для Америки, которые не нуждаются в подробном описании. Вместо этого президент немедленно удовлетворил почти все просьбы Черчилля. На следующий день после получения списка потребностей премьер-министра от 15 мая Рузвельт ответил, что не может передать эсминцы без разрешения Конгресса (обоснование, которое вскоре исчезнет), но что он делает все возможное по другим пунктам. Поставки самолетов ускоряются; зенитное оборудование и боеприпасы будут отправлены; сталь тоже; он примет к сведению предложение о посещении флотом Ирландии; и он уже направил основную часть американского флота на Гавайи в качестве предупредительного сигнала для Японии. По вопросу о том, будут ли Соединенные Штаты «давать нам все то же самое», когда долларовые резервы союзников будут исчерпаны, президент хранил упорное молчание. «Желаю вам удачи», — искренне заключил Рузвельт. [740]

В тот же день Рузвельт выступил перед совместным заседанием Конгресса с драматическим заявлением о выделении дополнительных ассигнований на оборону в размере почти 1,3 миллиарда долларов. Эти средства должны были пойти на строительство того, что вскоре было названо «флотом двух океанов». Не менее смело президент призвал к производству «по меньшей мере 50 000 самолетов в год» — поистине фантастический скачок, если сравнивать его со скудным выпуском военных самолетов со времен довольно неэффективного призыва Рузвельта «самолеты и много самолетов» в 1938 году. Наконец, явно подкрепляя свою короткосрочную военную стратегию, Рузвельт настаивал на том, что львиная доля этого колоссально возросшего производства самолетов должна быть поставлена зарубежным покупателям. «Для полной ясности», — заявил президент, — «я прошу Конгресс не предпринимать никаких действий, которые могли бы каким-либо образом затруднить или задержать поставку самолетов американского производства иностранным государствам». Неизвестный широкой публике, Рузвельт уже тихо распорядился, чтобы союзники получили «право первого звонка» на самолеты, которые в то время с мучительной медлительностью начали сходить с американских конвейеров. Всего несколькими неделями ранее Британия и Франция разместили первые значительные заказы на самолеты — пять тысяч планера и десять тысяч двигателей самой передовой конструкции. [741]

Готовое согласие Рузвельта на просьбы Черчилля и его акцент на производстве оружия для иностранных покупателей вновь ввергли президента в ожесточенную конфронтацию с его собственными старшими дипломатическими и военными советниками. В тот самый день, когда Черчилль обратился к нему с исторической просьбой, посол Кеннеди сообщил, что выполнение британских требований «оставит Соединенные Штаты в руках войны, в которой союзники рассчитывают потерпеть поражение… Мне кажется, — заключил Кеннеди, — что если бы нам пришлось сражаться, чтобы защитить свои жизни, мы бы лучше сражались на своём собственном заднем дворе». [742] Несколько ключевых американских военных лидеров решительно поддержали мнение Кеннеди. Их укоренившиеся в армии привычки к благоразумию в сочетании с их исключительной приверженностью американской обороне породили в их умах глубокий, опасливый скептицизм по отношению к инициативам президента. Они считали ключевое предположение Рузвельта — что Британия устоит — по меньшей мере сомнительным. Они видели свою главную обязанность в наборе, обучении и создании американских боевых сил, которых на тот момент почти не существовало и которые не могли быть созданы без оружия и снаряжения. Американское производство, утверждали они, должно идти к американским солдатам, морякам и летчикам, а не выбрасываться за море в тщетном прощальном жесте в адрес тонущих британцев. Джорджу К. Маршаллу вспомнились так называемые «споры об объединении» во время Первой мировой войны, когда генерал Першинг решительно сопротивлялся непрекращающимся требованиям союзников включить американские войска непосредственно в состав союзных частей, требованиям, которые угрожали самому существованию независимой американской армии. Маршалл не собирался уступать там, где Першинг, самый знаменитый из ныне живущих американских военных героев и его собственный почитаемый наставник, стоял твёрдо. Маршалл особенно беспокоился о том, что отправка самолетов в Англию подорвет американскую программу подготовки пилотов. Глава авиационного корпуса Хэп Арнольд подсчитал, что передача сотни самолетов союзникам заменит лишь трехдневный запас при той скорости, с которой они в то время сбивались, но отбросит график подготовки пилотов в США на шесть месяцев. «Для другой стороны это капля в море, а для нашей стороны — жизненно важная необходимость, и точка», — бодро заключил Маршалл, и 18 мая он сообщил военному министру: «Я с сожалением должен сказать вам, что не думаю, что мы можем позволить себе пойти на задержку и последствия, связанные с уступками британскому правительству». [743]

Рузвельт и сам мучился от шаткости своей позиции, согласно которой максимальная помощь должна быть направлена в Англию. «Я могу ошибиться, — признался он Икесу 4 июня 1940 года в редком откровении о сомнениях, которые, должно быть, осаждали его, — и это не более чем предположение. И если я ошибусь, результаты могут быть серьёзными. Если мы пошлем несколько эсминцев, они не принесут особой пользы союзникам, но могут ещё больше разозлить Гитлера. Мы не можем сказать, какой оборот примет война, и нет смысла подвергать себя опасности, если мы не сможем добиться каких-то результатов для союзников». Икес, понимая, «что президент находится в деликатном положении», согласился. «Если вы отправите помощь с плохими последствиями для нас самих, люди будут винить вас так же, как они будут винить вас, если вы не отправите помощь и союзники будут разбиты». Согласие Икеса было холодным утешением, но он с чеканной точностью описал ужасную дилемму, с которой столкнулся Рузвельт, — дилемму, недоумение и опасность которой значительно усилились после падения Франции. [744]

Весь май и июнь 1940 года президент неуклонно следовал своей рискованной ставке. Иногда ему приходилось уговаривать подчинённых поддержать его рискованную авантюру. На повестке дня стояли три вопроса. Во-первых, должны ли союзники иметь предварительные права на новые американские самолеты? Во-вторых, могла ли армия США передать из своих арсеналов Британии достаточное количество вооружений, чтобы возместить потери в Дюнкерке? В-третьих, может ли американский флот предоставить эсминцы, о которых просил Черчилль? Рузвельт ответил «да» на все три вопроса и не потерпел возражений. Когда военный министр Гарри Вудринг, изоляционист из Канзаса, приверженец стратегии «Крепость Америка», заикнулся о выделении самолетов для поставок за рубеж, Рузвельт приказал ему либо согласиться с программой, либо уйти в отставку. Узнав, что Хэп Арнольд продолжает жаловаться на разрушительное воздействие приоритетов Рузвельта на армейский авиакорпус, Рузвельт грубо сказал: «Ну, если Арнольд не хочет подчиняться, возможно, нам придётся перевести его из города», возможно, в карьерный могильник на Гуаме. Арнольд вскоре подчинился воле президента. Когда секретарь военно-морского флота Чарльз Эдисон сообщил, что генеральный судья-адвокат флота считает любой перевод эсминца незаконным, Рузвельт осудил высшего юридического чиновника флота, назвав его всего лишь «морским юристом», и посоветовал Эдисону отправить проблемного подчинённого в отпуск. «Если следующий по рангу человек не знает больше законов, его тоже следует отправить в отпуск, и так далее по списку». Эдисон упорно продолжал излагать доводы генерального судьи. «Забудьте об этом и делайте то, что я вам сказал», — огрызнулся президент. В течение нескольких недель Рузвельт выдворил Вудринга и Эдисона из кабинета министров. Появился новый мощный, решительный Рузвельт, совсем не похожий на того президента, который был политически ранен и подавлен на протяжении большей части своего второго срока. Теперь он был готов играть льва, и, похоже, наслаждался этой ролью. [745] Практически приказав своим военным начальникам объявить некоторые предметы «излишками», что является ключом к их законному освобождению, Рузвельт добился осуществления некоторых поставок оружия. Вопрос Черчилля об эсминцах все ещё оставался без ответа, но в ночь на 11 июня стивидоры из Нью-Джерси начали перегружать на британские корабли около шестисот грузовых вагонов с винтовками «Энфилд», пулеметами, 75-мм полевыми орудиями и более чем ста миллионами патронов. Военные, которые поневоле ускоряли отправку грузов, были потрясены зрелищем, разворачивавшимся в доках Нью-Джерси. «Если нам придётся проводить мобилизацию после того, как мы отпустим орудия, необходимые для этой мобилизации, и обнаружится, что у нас не хватает артиллерийского вооружения, — предупреждал один армейский офицер, — каждый, кто участвовал в сделке, может надеяться, что его найдут повешенным на фонарном столбе». [746]

Рузвельт не мог бесконечно продолжать впихивать свои необоснованные догадки в глотки секретарей кабинета министров и высшего военного и военно-морского командования. В поисках системы и консенсуса 13 июня 1940 года он изложил свои стратегические предположения на бумаге. Он попросил главнокомандующих армией и флотом оценить разумность его предпосылок и прокомментировать экономические, политические, военные и психологические последствия его политики помощи Британии. Этот скудный и несовершенный пророческий набросок, написанный всего через два дня после принудительных поставок оружия 11 июня и менее чем за неделю до того, как судьба Франции была окончательно решена, вызвал ещё более ожесточенные споры, которые продолжались все бешеное лето 1940 года и далее.

Заглядывая в будущее со всей уверенностью, на какую только был способен, Рузвельт изложил своё видение мира через шесть месяцев. Он сделал шесть прогнозов:

Начальник штаба сухопутных войск Маршалл и его коллега, начальник военноморских операций адмирал Гарольд Старк, в течение следующих нескольких дней усиленно изучали этот прогноз президента. На совещании в Белом доме 22 июня они представили Рузвельту свой собственный взвешенный ответ. В решающем вопросе — выживаемости Британии — они категорически не соглашались с предположениями президента. Они согласились с послом Кеннеди в том, что «фактическое вторжение и захват Англии немецкими вооруженными силами» представляется «в пределах возможного». Следовательно, они советовали, что «передача Великобритании дополнительных военных материалов, находящихся сейчас в руках вооруженных сил, серьёзно ослабит нашу нынешнюю оборону и не окажет существенной помощи британским силам» — мнение, которого они давно придерживались, а теперь заявили официально. Они также воспользовались случаем, чтобы раскритиковать решение Рузвельта оставить значительную часть флота в Перл-Харборе — шаг, по их мнению, слишком слабый, чтобы сдержать Японию, но достаточно воинственный, чтобы её разозлить, и любом случае развертывание, которое опасно ослабляло американские военно-морские силы на гораздо более важном Атлантическом театре. Маршалл и Старк советовали, что американская неготовность во всех видах вооружений настолько велика, что Соединенные Штаты должны тщательно беречь свои собственные ресурсы и избегать провоцирования любого из своих потенциальных противников. Тем временем администрация должна позаботиться об обороне полушария, укрепив отношения с Южной Америкой, приняв призыв в армию как шаг к «полной военной и военно-морской мобилизации» и используя все средства для ускорения производства вооружений, включая перевод рабочих на семидневные сверхурочные смены на крупных оружейных заводах. [748]

Рузвельт выслушал их с уважением, но отверг советы своих вождей. По последнему пункту президент решительно отказался. В условиях все ещё высокого уровня безработицы он не хотел менять стандартную пятидневную рабочую неделю. Пока продолжалась депрессия, рабочие места были важнее, чем ускоренное производство вооружений, хотя Рузвельт, конечно, понимал, что рост производства вооружений в конечном итоге означает увеличение количества рабочих мест, и немалое. Он также не согласился с рекомендацией перебросить элементы флота в Атлантику. Он согласился с необходимостью призыва в армию, хотя и понизил цель «полной» мобилизации до «постепенной». Самое главное, Рузвельт мужественно подтвердил своё обязательство продолжать оказывать помощь Великобритании.

Учитывая официально заявленную оппозицию со стороны его военных и военноморских начальников, не говоря уже о том, что в этот предвыборный год преобладало противоположное мнение американской общественности, две трети которой считали, что Британия вот-вот пойдёт ко дну, Рузвельт действовал с удивительной смелостью — или с беспричинным безрассудством. Бывший директор NRA Хью Джонсон, ныне откровенный изоляционист, но все ещё фонтанирующий ругательствами, обвинил Рузвельта в том, что он безответственно «играет в кости с судьбой». [749]