Чтение онлайн

Назначив Уоллеса своим партнером на пост вице-президента, Рузвельт бросил прощальный букет старому прогрессивному крылу Республиканской партии — крылу Джорджа Норриса, Хайрама Джонсона и Роберта Ла Фоллетта-младшего, — с которым он когда-то надеялся наладить прочное партнерство во имя либерализма. В гораздо более показательной паре назначений в июне, безошибочно сигнализирующих о том, что внешняя политика, а не внутренние реформы, теперь является его неотложным приоритетом, Рузвельт протянул руку совершенно другой республиканской группе. При этом он выбил из-под ног Уиллки несколько важных политических позиций. Помня о печальной судьбе своего старого шефа Вудро Вильсона, чья внешняя политика была развалена из-за партийных разборок, Рузвельт назначил двух видных республиканцев в свой кабинет всего за четыре дня до того, как члены партии собрались в Филадельфии. Фрэнк Нокс стал министром военно-морского флота, а Генри Л. Стимсон — военным министром (заменив, соответственно, спорщика Чарльза Эдисона и непокорного Гарри Вудринга). Нокс был всадником, известным редактором чикагских газет, кандидатом в вицепрезиденты от республиканцев в 1936 году и ярым интернационалистом.

Стимсон был старшим государственным деятелем с безупречной личной и политической родословной. Он родился в богатой семье, получил образование в Андовере, Йельском колледже и Гарвардской школе права. Легко заняв своё место в рядах американской аристократии своего времени, он служил военным секретарем в администрации Уильяма Говарда Тафта и государственным секретарем при Герберте Гувере. Карьера Стимсона прослеживала захватывающие дух преобразования в американской жизни за почти столетие, прошедшее после окончания Гражданской войны. Стимсону, родившемуся во времена Реконструкции, в 1940 году исполнилось семьдесят три года, он прожил своё детство в эпоху войн равнинных индейцев с луком и стрелами, и ему было суждено помочь направить современную мировую войну к её сокрушительному ядерному завершению. Сформированный ценностями девятнадцатого века, Стимсон был образцом честности, как общественной, так и личной (Стимсоны не принимали разведенных). Он также был образцом, фактически памятником, интернационалистического республиканства, фигурой возвышающегося престижа и непоколебимого самообладания, что защищало его от неизбежных обвинений в том, что он предал свою партию, приняв приглашение Рузвельта войти в состав кабинета. Стимсон был, если можно так выразиться, ещё более ярым и откровенным интернационалистом, чем Нокс. В течение нескольких месяцев, предшествовавших его назначению, он испытывал все больший дискомфорт от своих изоляционистских единомышленников в Республиканской партии. Накануне своего назначения Стимсон выступил по радио с искренним призывом оказать максимальную помощь Великобритании, включая сопровождение американским флотом больших британских торговых конвоев с боеприпасами через Атлантику — позиция, которую сам Рузвельт не осмеливался занять публично.

Назначения Нокса и Стимсона подтвердили благородное намерение Рузвельта найти двухпартийный консенсус в период серьёзного национального кризиса. «Со времен титанического консерватора Александра Гамильтона, отдавшего выборы 1800 года своему ненавистному сопернику, либералу Джефферсону, чтобы спасти и объединить нацию в период кризиса, — писала Дороти Томпсон в New York Herald Tribune, — ни один политический лидер Америки не делал более великодушного и искреннего жеста». Назначения Нокса и Стимсона имели и менее назидательную партийную логику. Рузвельт знал, что эти два громких назначения в кабинет министров вобьют клин в ряды республиканцев по вопросу о помощи Великобритании, изолируют изоляционистов и тем самым ослабят руку того, кто будет кандидатом в президенты от республиканцев. [756]

Таким образом, Уиллки начал свою и без того любопытную политическую карьеру со значительными препятствиями. Он пытался преодолеть их, ведя кампанию с мускулистой и порой безумной эксцентричностью. Энергичный, но дилетантский оратор, он нередко делал остроумные замечания, например, когда обещал заменить социального работника Фрэнсис Перкинс новым министром труда, набранным из рабочих, а затем без обиняков добавил: «И это будет не женщина». На трибуне он часто становился настолько оживлённым, что отрывался от стационарного микрофона — роковая ошибка в эпоху радио.

Однако, каковы бы ни были его недостатки как участника кампании, Уилки в достаточной степени разделял интернационалистские убеждения самого Рузвельта, поэтому его кандидатура, а также назначения Нокса и Стимсона помогли нейтрализовать внешнюю политику как вопрос на протяжении большей части кампании. Рузвельт, например, не решался принять законопроект Берка-Вадсуорта о выборочной службе, двухпартийное предложение, которое в то время проходило через Конгресс, хотя его положения вполне соответствовали его собственной заявленной политике. Вопреки призыву Маршалла и Старка к «полной мобилизации» и в соответствии с представлениями Рузвельта о короткой войне, законопроект о выборочной службе предусматривал всего один год службы для призывников и запрещал их отправку за пределы Западного полушария. Тем не менее, законопроект вводил первый в истории США призыв в мирное время, и его потенциальное влияние на выборы не давало Рузвельту покоя. Даже «ограниченная форма выборочного призыва», — сказал он корреспонденту, — «может очень легко победить Демократический национальный билет». [757] Но когда репортер посоветовал Уиллки, что «если вы хотите выиграть выборы, то выступите против предлагаемого призыва», Уиллки ответил: «Я скорее не выиграю выборы, чем сделаю это». Избирательная служба, — заявил Уиллки в предвыборной речи, — «это единственный демократический способ обеспечить обученную и компетентную рабочую силу, необходимую нам для национальной обороны». [758] При поддержке обоих кандидатов в президенты законопроект был принят 16 сентября. Месяц спустя более шестнадцати миллионов мужчин в возрасте от двадцати одного до тридцати пяти лет были внесены в списки призывников.

Передача эсминцев, которая долго откладывалась, была совсем другим делом. К началу августа Рузвельт решил, что ему удалось найти способ передать эсминцы в руки Черчилля. Он предложил обменять военные корабли на подаренные Великобританией Соединенным Штатам две военно-морские базы на Ньюфаундленде и Бермудах и девяностодевятилетнюю аренду на дополнительные базы в британской Вест-Индии. В таком виде сделка «эсминцы в обмен на базы» могла быть представлена как средство укрепления обороны полушария, что позволило бы свести на нет критику изоляционистов и обойти законодательный запрет на передачу оборудования, считающегося необходимым для национальной обороны. [759] Обменные условия сделки также представляли собой зыбкую, но, возможно, вполне обоснованную правовую основу для обращения к Конгрессу за разрешением на передачу. Воспользуется ли Уилки своими добрыми услугами с республиканцами в Конгрессе для содействия сделке? Рузвельт направил своего личного эмиссара, журналиста Уильяма Аллена Уайта, главу Комитета по защите Америки путем оказания помощи союзникам, чтобы тот задал этот вопрос Уилки, который в то время проводил предвыборную кампанию в Колорадо. «Уиллки уклонился, — сообщал Уайт, — по разным веским причинам… Он чувствует естественную неуверенность в том, что возьмет на себя руководство Конгрессом, пока его уши не просохли». Но, сказал Уайт президенту, «все не так плохо, как кажется». Уиллки не одобрил сделку, но и не осудил её. Лишившись помощи Уиллки в работе с Конгрессом, Рузвельт размышлял о том, что ему «могут объявить импичмент», если он продолжит передачу. [760] Но, будучи уверенным в том, что Уиллки не сделает сделку с эсминцами и базами главным вопросом предвыборной кампании, Рузвельт в конце концов обошел Конгресс и отдал приказ об обмене по собственной инициативе. Он был завершён 2 сентября.

Сделка по эсминцам и базам стала для Черчилля громким триумфом. В своей речи, посвященной летчикам, участвовавшим в Битве за Британию, — «Никогда ещё в области человеческих конфликтов столь многие не были обязаны столь немногим», — сказал он, придумав субрикет («немногие»), под которым навсегда останутся известны пилоты RAF, — Черчилль также экстравагантно приветствовал соглашение о базах эсминцев. А ведь мог бы. Сделка помогла приблизить реализацию замысла, которым Черчилль руководствовался во всей своей внешней политике с момента вступления в должность. По его словам, оно означало углубление процесса, в результате которого «англоязычные демократии, Британская империя и Соединенные Штаты, должны будут несколько смешаться в некоторых своих делах для взаимной и общей выгоды. Со своей стороны, глядя в будущее, я не отношусь к этому процессу с какими-либо опасениями. Я не смог бы остановить его, даже если бы захотел; никто не сможет его остановить. Как Миссисипи, — искусно заключил Черчилль для своей американской аудитории, — она просто продолжает катиться. Пусть катится. Пусть она катится полным потоком, неумолимая, неодолимая, благотворная, к более широким землям и лучшим дням». [761]

Сами эсминцы не шли с такой же неумолимостью. К концу года только девять из обещанных пятидесяти добрались до Британии, где адмиралтейство сочло их ещё менее пригодными для плавания, чем ожидалось. В любом случае, 17 сентября, всего через две недели после объявления о сделке по эсминцам и базам, расшифровки «Энигмы» подтвердили, что Гитлер отложил на неопределенный срок операцию «Силион» — ожидаемое вторжение, против которого должны были быть задействованы эсминцы. [762] Битву за Британию выиграли «немногие», а не американские корабли. Но, как понимал Черчилль, убедительная логика обмена эсминцев на базы всегда была скорее политической и психологической, чем военной. Истинная выгода от сделки лежала в будущем. Она должна была измеряться не вкладом в оборону Британии летом 1940 года, а её каталитическим эффектом в укреплении англо-американского альянса — и в приближении Соединенных Штатов к воинственности.

Уиллки ограничился тем, что осудил указ об осуществлении сделки по уничтожению баз как «самое произвольное и диктаторское действие, когда-либо предпринятое любым президентом в истории Соединенных Штатов» — обвинение, мягко говоря, огульное, но также пустое и ироничное, поскольку Уиллки мог бы сделать себя инструментом участия Конгресса, если бы захотел. [763] В любом случае, критика Уиллки ограничивалась методом, а не сутью обмена эсминцев на базы. Архисоциалистическая газета Chicago Tribune, напротив, прокляла сделку как «акт войны». Черчилль выразился более сдержанно, но в целом согласился с этой оценкой. «Передача Великобритании пятидесяти американских военных кораблей была явно не нейтральным актом, — писал он позднее. — По всем стандартам истории он оправдал бы германское правительство в объявлении войны [Соединенным Штатам]… Это был первый из длинной череды все более нейтральных актов в Атлантике, которые оказали нам огромную услугу… Весь мир, — заключил Черчилль, — понял значение этого жеста». [764]

В последние дни кампании нарастающее политическое отчаяние Уиллки и резкие придирки республиканцев-изоляционистов вроде Ванденберга на время затмили интернационалистские убеждения кандидата, не говоря уже о его самообладании. Отказавшись от вежливого тона, которым были пропитаны его ранние предвыборные заявления, Уиллки перешел к резкому осуждению Рузвельта как разжигателя войны. «Мы не хотим снова посылать туда наших парней», — заявил он в своей речи в Сент-Луисе. «Если вы выберете кандидата на третий срок, я считаю, что они будут посланы». [765] В серии все более эмоциональных речей от имени Уиллки Чарльз Линдберг раздувал ту же тему. Так же поступил и Джон Л. Льюис, который поддержал Уилки и проклял Рузвельта в общенациональной передаче 25 октября. Для пущей убедительности Льюис пригрозил, что если промышленные рабочие страны отвергнут его совет, он уйдёт с поста президента CIO. [766]

Одобрение Линдберга и Льюиса и явная уязвимость Рузвельта в обвинении в разжигании войны обеспокоили лагерь Рузвельта в последние дни кампании. «Этот парень Уилки вот-вот побьет босса», — беспокоился советник президента Гарри Хопкинс. [767] Рузвельт оставался в Белом доме большую часть кампании, но в конце октября, выглядя по-президентски и по-государственному, он наконец-то вышел на предвыборную тропу. Как и в случае с Уиллки, растущие политические ставки по мере приближения дня выборов омрачили обычно осторожные суждения Рузвельта. Сначала он довольствовался напоминанием аудитории о том, что партия Уиллки также была партией «Мартина, Бартона и Фиша», трех печально известных изоляционистских конгрессменов, чьи имена составляли запоминающийся триномиальный напев, с помощью которого Рузвельт доводил толпы демократов до пароксизмов партийного энтузиазма. [768] Но, отправляясь 30 октября в Бостон на важнейшую речь, Рузвельт явно волновался. Не в первый и не в последний раз он требовал от Черчилля жеста, который мог бы дать ему поддержку американских избирателей, — заявления, которое, как он проинструктировал Моргентау, «на языке самого Черчилля — он писатель, — которое президент мог бы использовать перед бостонскими ирландцами». [769] Но словесная мельница Черчилля подвела его в этом случае. Рузвельт, оставленный в Бостоне на произвол судьбы, с усердием прибег к ставшей уже привычной литании «Мартин, Бартон и Фиш». Он также рискнул дать безрассудное обещание: «Я говорил это раньше, но буду говорить снова и снова: Ваших мальчиков не будут посылать ни в какие иностранные войны». Очевидно, что Рузвельт опустил уточняющую фразу, которую он использовал в предыдущих случаях: «за исключением случаев нападения». [770]