Чтение онлайн

Ленд-лиз стал своего рода «союзом по общему праву» между Великобританией и США. Как и во многих подобных союзах, притяжение и подозрительность смешивались в порой нестабильных пропорциях. Черчилль заявил в Палате общин, что ленд-лиз был «самым неблаговидным актом в истории любой нации». Он телеграммой поблагодарил Рузвельта: «Наши благословения от всей Британской империи вам и американской нации за эту весьма существенную помощь в трудное время». Ещё более грандиозно он завершил радиопередачу 27 апреля ещё одним восхвалением американской щедрости:

Однако в частном порядке Черчилль ворчал, что условия закона, особенно принудительная продажа британских активов, предшествовавшая принятию законопроекта, означают, что «с нас не только сдерут кожу, но и разберут по косточкам». Более расчетливо он заявил одному из британских чиновников казначейства, что после нескольких месяцев поисков американской поддержки янки оказались почти там, где он хотел их видеть: «Я хотел бы зацепить их немного крепче», — сказал он, — «но они уже довольно крепкие». Однако старые подозрения умерли. В Министерстве иностранных дел некоторые чиновники даже теперь сомневались в том, что американцы надежно держатся на крючке. Продолжающаяся публичная верность Рузвельта стратегии короткой войны и его явное нежелание принять явно необходимую тактику военно-морского сопровождения оставляли «многих из нас здесь», отметил высокопоставленный сотрудник Министерства иностранных дел, с «тревожным чувством». Америка, — предположил он, — в свою очередь, «может ещё настучать на нас». Это явно неблагодарное отношение имело свой аналог на американской стороне. Отчет Отдела военных планов сухопутных войск за месяц после подписания Закона о ленд-лизе показал, что американские планировщики тоже ещё не избавились от всех своих тревог по поводу Великобритании. Призрак печального министерства Невилла Чемберлена все ещё охлаждал пыл американцев в отношении британской невесты по общему праву. В докладе предупреждалось, что все ещё существует опасность «существенного изменения отношения британского правительства в сторону умиротворения». [796]

РУЗВЕЛЬТ ВЗЯЛ НА СЕБЯ обязательство превратить Соединенные Штаты в «великий арсенал демократии». Теперь оставалось пополнить этот арсенал, что было непосильной задачей после многих лет сознательного пренебрежения военной готовностью. Время было самым ценным из военных активов, и Америка уже растратила большую его часть. «Доллары не могут купить вчерашний день», — говорил адмирал Гарольд Старк, ратуя за законопроект о «двухокеанском флоте» в 1940 году, но в 1941 году поток долларов был направлен на закупку оружия для завтрашнего дня, который приближался с ураганной скоростью. [797] К этому времени деньги уже не были проблемой. Как заявил генералу Арнольду сенатор Генри Кэбот Лодж-младший: «По общему мнению Конгресса и, насколько я могу судить, общественного мнения по всей стране, все деньги, необходимые для национальной обороны, будут выделены, так что вам остается только попросить об этом». [798] Администрация так и сделала: выделила 7 миллиардов долларов на ленд-лиз и 13,7 миллиарда долларов на закупки для армии и флота до конца 1941 года — колоссальное увеличение по сравнению с мизерными 2,2 миллиарда долларов, выделенными на оборону в 1940 году. [799] Растущая волна военных расходов начала, наконец, вытаскивать из депрессивной впадины захлебывающуюся экономику. По мере того как почти миллион призывников прибывал в наспех сколоченные военные лагеря, а в крупные промышленные центры сыпались военные заказы, безработица впервые за более чем десятилетие опустилась ниже 10 процентов.

Но если с деньгами проблем не было, то другие препятствия мешали пополнить арсенал демократии. Среди них, по иронии судьбы, было само процветание. Задумываясь о перспективе получения первой за долгие годы существенной прибыли, многие производители сопротивлялись переходу от гражданского к военному производству. «Поначалу большинство наших промышленников с осторожностью относились к тому, чтобы их компании брались за военную работу», — вспоминал глава RFC и министр торговли Джесси Х. Джонс. «Они не хотели вкладывать много собственных средств в оборудование для производства вещей, которые, по их мнению, не будут востребованы после прекращения стрельбы». [800] Случай с автомобильной промышленностью стал примером жесткой конкуренции между гражданскими и военными требованиями к экономике. Детройт ожидал, что в 1941 году будет продано около четырех миллионов автомобилей, что на миллион больше, чем в 1939 году. Когда вице-президент United Auto Workers Уолтер Ройтер предложил использовать оставшиеся 50 процентов незагруженных мощностей автомобильных заводов, перепрофилировав их на производство военных самолетов по государственным контрактам, детройтские автопроизводители категорически отказались. Перепрофилирование автомобильных заводов на производство самолетов не сводилось к тому, чтобы с конвейера сходила другая продукция, настаивали автопроизводители. Потребуются новые дорогостоящие инвестиции, наем новых дизайнеров и инженеров, перепрофилирование, переобучение рабочих и, самое главное, отвлечение ресурсов от той голодной цели по продаже четырех миллионов автомобилей. Более того, план Ройтера должен был полностью передать автомобильную промышленность в руки одного могущественного заказчика — федерального правительства. После долгих лет преследования со стороны реформаторов «Нового курса» автопроизводители не горели желанием сжимать руку своего заклятого врага и отдавать себя на милость столь неравного и непредсказуемого делового партнера.

Ещё одна проблема была организационной, или, точнее, политической. Рузвельт не мог с легкостью представить себе координирующий орган, достаточно мощный для организации экономической мобилизации, который не повторил бы отвратительный опыт Совета военной промышленности времен Первой мировой войны, который облек частных бизнесменов в мантию государственной власти и фактически разрешил им контролировать экономику страны. Поскольку эти самые бизнесмены или их преемники были его самыми ярыми противниками в годы «Нового курса», Рузвельт теперь искал способы рационализировать экономическую мобилизацию, не расширяя возможности своих политических противников. (Новые курсовики, — рычал Хью Джонсон, эта «стая полукоммунистических волков», — не собирались «позволять людям Моргана и Дю Пона управлять войной»). [801] Рузвельт начал свои неуклюжие попытки навести порядок в экономическом хаосе зарождающейся военной экономики в мае 1940 года, когда он возродил другое ведомство времен Первой мировой войны — Консультативную комиссию по национальной обороне (National Defense Advisory Commission, NDAC). NDAC была слабым и неэффективным органом, который в январе 1941 года был заменен лишь чуть менее слабым и неэффективным Управлением по управлению производством (OPM). У OPM был не один директор, а два: глава General Motors Уильям Кнудсен и президент Amalgamated Clothing Workers Сидни Хиллман. Помимо того, что оба они были иммигрантами — Кнудсен из Дании, а Хиллман из Литвы, — у них было мало общего, но их совместное назначение сигнализировало о похвальном стремлении администрации примирить интересы капитала и труда в процессе перевода экономики на военные рельсы. Рузвельт легкомысленно назвал дуэт OPM «единым ответственным руководителем; его зовут Кнудсен и Хиллман», но самым заметным фактом в OPM при Кнудсене и Хиллмане было то, как мало ответственности Рузвельт возложил на них. [802] Их оперативная слабость была вскоре продемонстрирована, когда Рузвельт дополнил OPM двумя дополнительными агентствами: Управлением по администрированию цен и гражданскому снабжению под руководством экономиста «Нового курса» Леона Хендерсона, а также Советом по приоритетам и распределению поставок, возглавляемым руководителем компании Sears, Roebuck Дональдом Нельсоном.

Такое разрастание мобилизационных агентств позволило вывести экономическую организацию из-под контроля грозных бизнесменов, то есть фактически из-под контроля кого бы то ни было, кроме, возможно, Рузвельта. Но это также нарушало все правила разумной административной практики и значительно усложняло задачу по урегулированию всех конкурирующих претензий к экономике страны. Путаница в отношении конечной цели страны в войне и средств, которые она может применить для достижения этой цели, была отнюдь не новой. Но с началом 1941 года нерешенность этих вопросов становилась все более острой. Это грозило подтвердить насмешливое замечание нацистского министра иностранных дел Иоахима Риббентропа о том, что «американское перевооружение было самым большим блефом в мировой истории». [803] Ленд-лиз усугубил путаницу. Кто больше претендовал на производство — британские или американские военные? Действительно ли президент верил, что стратегия короткой войны сработает? Если да, то с какой целью предполагалось наращивать американские военные и военноморские силы? Каковы будут общий масштаб и продолжительность американской мобилизации? Будут ли Соединенные Штаты задействованы в сухопутных войсках или нет? Если да, то когда и где они будут развернуты? Какова будет их численность и состав различных видов вооружений — пехоты, бронетехники, артиллерии? Должны ли сухопутные, воздушные или военно-морские силы получить приоритет в развитии?

В КОНЕЧНОМ СЧЕТЕ, неэффективность экономической мобилизации в 1941 году была вызвана постоянной путаницей в американской стратегии. «Сколько производственных мощностей по производству боеприпасов необходимо этой стране и как быстро они должны появиться?» спрашивал Кнудсен ещё в июне 1940 года — деловой вопрос, на который можно было бы получить деловой ответ, если бы только политика была такой же простой, как бизнес. В 1941 году упрямым фактом было то, что на высшем политическом уровне до сих пор не было определено ни одного твёрдого ответа на вопрос о «главной цели нации» — по крайней мере, ни одного, который можно было бы публично объявить и, следовательно, использовать для формирования мобилизационных усилий. [804]

В последние недели 1940 года Рузвельт рассмотрел одну заметную попытку сформулировать всеобъемлющее стратегическое видение, которым можно было бы руководствоваться при планировании будущего. Её основой стал меморандум, подготовленный адмиралом Гарольдом Старком, начальником военно-морских операций. Старк изложил четыре варианта американской военной и военноморской политики, но решительно отстаивал четвертый, указанный в резюме Старка как пункт D, или «план Дог», на жаргоне связистов, под которым он был известен впоследствии. План «Собака», по сути, ратифицировал более старую стратегическую доктрину под кодовым названием «Радуга–5», один из многочисленных планов на случай непредвиденных обстоятельств, разработанных американскими военными в предвоенные годы. Rainbow 5 предполагал ведение войны одновременно против двух или более противников, в частности, Германии и Японии. Он предполагал сотрудничество с Великобританией и Францией и предусматривал отправку американских сухопутных войск в Европу. Предпосылки «Радуги–5», пересмотренные с учетом поражения Франции и нависшей угрозы, которую представляла собой Япония на Тихом океане, легли в основу «Плана Дог» и стали фундаментом всего американского стратегического мышления с этого момента.

Старк начал с того, что подчеркнул исключительную важность выживания Британии — молчаливое, но щедрое одобрение ставки Рузвельта на Британию летом предыдущего года, против которой сам Старк тогда выступил. «Если Британия одержит решительную победу над Германией, мы сможем выиграть везде», — рассуждал Старк. Но «если она проиграет, проблема, стоящая перед нами, будет очень велика; и хотя мы можем не проиграть везде, мы можем, возможно, не выиграть нигде». Из этой простой отправной точки следовали весомые выводы. Соединенные Штаты должны направить свои основные усилия на европейский театр военных действий, оставаться в строгой обороне на Тихом океане и стараться избегать открытого конфликта с Японией. В обозримом будущем вся возможная помощь должна поступать в Британию. Что касается долгосрочных событий в Европе, то Старк не жалел слов: морская блокада и воздушные бомбардировки могут ослабить Германию, но уверенная победа может быть достигнута только «военными успехами на берегу». Британия была необходима не только как товарищ по оружию, но и, что не менее важно, как незаменимый объект недвижимости, непотопляемый авианосец и безопасный сортировочный пункт, «с которого впоследствии могут быть начаты успешные сухопутные действия». И наконец: «Для проведения успешного сухопутного наступления британской живой силы недостаточно. Потребуются наступательные войска других стран. Я считаю, что Соединенным Штатам, помимо отправки военно-морской помощи, необходимо будет также направить крупные воздушные и сухопутные силы в Европу или Африку, или в обе страны, и принять активное участие в этом сухопутном наступлении. Военно-морская задача по транспортировке армии за границу будет очень сложной». В этих нескольких скупых предложениях Старк точно предсказал многое из истории участия американских военных и военноморских сил во Второй мировой войне. [805]

План «Собака» попал в поле зрения Рузвельта задолго до того, как он начал дебаты по ленд-лизу, но поскольку он по-прежнему опасался, что общественное мнение позволит ему быть откровенным, он тщательно скрывал план Старка и не произносил ни слова о нём на публике. («Менее 1% наших людей, — признался он Норману Томасу в мае 1941 года, — понимают уроки войны, которая тогда велась». «Потребуется нескольких поколений, — сказал Рузвельт, — чтобы понять те „факты жизни“, о которых я говорю»). [806] Но он в достаточной степени согласился с прогнозом Старка, чтобы санкционировать следующий важный шаг, рекомендованный Старком: совместные штабные переговоры между британскими и американскими военными и военно-морскими планировщиками.

В середине января британский линкор «Кинг Джордж V» вошёл в Чесапик, чтобы доставить в Вашингтон нового британского посла лорда Галифакса. (Он заменил Лотиана, который неожиданно умер месяцем ранее.) На борту «Кинг Джорджа» также высадились пять старших британских офицеров, одетых в муфтият и указанных в судовом манифесте как «технические советники» Британской комиссии по закупкам. Через несколько дней Маршалл и Старк приветствовали «советников» в Вашингтоне. Американцы подчеркнули необходимость соблюдения секретности, предупредив британцев, что публичная информация об их присутствии «вполне может оказаться губительной» для законопроекта о ленд-лизе, который в тот момент обсуждался в Конгрессе. С этими предварительными замечаниями американские и британские офицеры начали свою беседу, известную под кодовым названием АВС–1 — «Американо-британская беседа номер 1». [807]