Чтение онлайн

Прошла неделя — достаточно времени для того, чтобы Рузвельт разобрался в фактах этого столкновения. Но 11 сентября он вышел на радио и с заученной гиперболой объявил, что американский военный корабль стал невинной жертвой бесцеремонного нападения. «Я сообщаю вам очевидный факт: немецкая подводная лодка первой открыла огонь по американскому эсминцу без предупреждения и с преднамеренным намерением потопить его», — недоброжелательно сказал президент. «Эти нацистские подводные лодки и рейдеры — гремучие змеи Атлантики», — продолжил он, а затем объявил о том, что вскоре было названо политикой «стрелять на поражение»: «Американские военные корабли и американские самолеты больше не будут ждать, пока подводные лодки Оси, скрывающиеся под водой, или рейдеры Оси на поверхности моря нанесут свой смертельный удар… Отныне, если немецкие или итальянские военные суда входят в наши воды… они делают это на свой страх и риск». [843] Шесть дней спустя у Ньюфаундленда канадские эскорты передали конвой из пятидесяти судов, следовавший из Галифакса на восток, пяти американским эсминцам, которые благополучно провели торговые суда через Северную Атлантику и передали их в руки эскадры Королевского флота, ожидавшей их к югу от Исландии. Северная Атлантика, неумолимо превращающаяся с осенним угасанием в мрачный, холодный ад горных морей, завывающих ветров и надвигающейся опасности, начала медленно заполняться американскими эсминцами, настороженно обходящими драгоценные торговые конвои с флангов.

Длительная нерешительность Рузвельта и его конечное отклонение в реализации политики сопровождения вызывали недовольство многих поколений критиков. Что касается его нерешительности, то можно сказать, что если бы государственное управление было химией, то действия президента с марта по сентябрь 1941 года, а также в периоды до и после этих дат, можно было бы назвать титрованием — серией экспериментов с различными политическими реагентами для измерения объема и концентрации изоляционистской кислоты, которая осталась в американском организме. Многие данные опросов подтверждают, что на самом деле Рузвельт сделал неверные выводы из этих экспериментов, что большинство американского народа было готово принять сопровождение задолго до сомнительной интерпретации президентом эпизода с Гриром. [844] Но Рузвельт был скорее алхимиком, чем химиком. Его инструментами были колдовские искусства политики, а не обманчиво аккуратные алгоритмы науки. Он также был верен кредо демократического политика, когда беспокоился о политической необходимости создания консенсуса среди американского народа, когда он привел его на грань войны. Как убедительно заключает историк Роберт Даллек, «трудно обвинить Рузвельта в том, что он добился консенсуса хитроумными средствами… [Если бы] он сообщил общественности о том, что лодка U-boat открыла огонь в целях обороны и что Гитлер, похоже, не собирался нападать на атлантический трафик Америки… он рисковал бы дождаться краха России и близкой гибели Великобритании, прежде чем заручиться широкой национальной поддержкой для обращения к оружию… Это было бы нарушением его обязанностей как главнокомандующего». [845] Важно также отметить, что каким бы ни было двуличие Рузвельта в отношении «Грира», он использовал этот инцидент не для того, чтобы втянуть страну в полномасштабную войну, а лишь для обеспечения гораздо более ограниченной политики вооруженного ответа на гитлеровские подводные лодки. Что касается Гитлера, то его сдержанность все это время соответствовала нерешительности Рузвельта, и длилась она дольше. Даже после речи Грира и объявления Рузвельта на сайте о состоянии виртуальной морской войны в Атлантике фюрер продолжал отвергать совет Радера атаковать американские корабли. Вместо этого он приказал своим подводникам «избегать любых инцидентов в войне с торговым судоходством примерно до середины октября» — когда, как он, очевидно, ожидал, советское вторжение будет завершено. [846] Тем не менее, инциденты случались. Командиры подлодок, принимавшие точечные решения в поту боя, были менее пунктуальны, чем их начальники, спокойно выверявшие политику в безопасности штаба. 17 октября U–568 всадила торпеду в кишки американского эсминца Kearny, который в сопровождении теперь уже печально известного Greer хромал в Исландию с одиннадцатью погибшими моряками — первыми американскими потерями в ещё необъявленной войне. 27 октября Рузвельт выступил с исключительно воинственным обращением. «Америка подверглась нападению», — провозгласил он. «U.S.S. Kearny — это не просто корабль военно-морского флота. Он принадлежит каждому мужчине, женщине и ребёнку в этой стране… Я говорю, что мы не собираемся смиряться с этим… Мы, американцы, очистили свои палубы и заняли боевые позиции». Чтобы оправдать свою воинственность, Рузвельт заявил, что видел документ, в котором излагается «план Гитлера по упразднению всех существующих религий — католической, протестантской, магометанской, индуистской, буддистской и иудейской». Не менее дико и ещё менее обоснованно, чем его рассказ о нападении Грира, Рузвельт утверждал, что в его распоряжении была «секретная карта», на которой был изображен нацистский план разделения всей Южной Америки на «пять вассальных государств». [847] Но президент все равно отказался просить об объявлении войны. Вместо этого Рузвельт просто попросил предоставить ему право вооружать американские торговые суда и разрешать им входить в зоны боевых действий — фактически отменив положения о «переносе», содержащиеся в законах о нейтралитете. В начале ноября Конгресс согласился.

Всего через три дня после вопиюще подстрекательских высказываний Рузвельта 27 октября, в шестистах милях к западу от Ирландии, U–552 послала единственную торпеду в магазин боеприпасов на миделе корабля USS Reuben James. Американский эсминец разломился на две части и почти мгновенно затонул, погибли 115 моряков. Несмотря на все эти провокации с обеих сторон, Америка официально оставалась нейтральной. Немцы и американцы противостояли друг другу в Северной Атлантике через перископы и орудийные прицелы в напряженном противостоянии. Поскольку Германия была поглощена на востоке, а Америка оставалась практически безоружной, ни одна из сторон не была готова сделать следующий шаг к официальному объявлению тотальной войны. Так бы все и осталось на неопределенный срок, если бы не ещё один «инцидент», полный драматизма и последствий, который разразился не в серых просторах ветреной Атлантики, а в голубых водах тропического Тихого океана.

ЕСЛИ БЫ запутанную череду событий, которые в конечном итоге привели к войне между Японией и США, можно было бы охарактеризовать одним словом, то этим словом было бы «Китай». Начиная с 1890-х годов Япония с вожделением смотрела на Китай, особенно на плодородный, богатый ресурсами регион Маньчжурии. Там Япония жаждала осуществить свою собственную имперскую судьбу, подражая западным державам, которые уже претендовали на большую часть Азии и угрожали целостности самого Китая. После реставрации Мэйдзи в 1868 году Япония приступила к поразительной программе модернизации, пройдя путь от феодальной замкнутости до передового промышленного статуса за неполное поколение и разжигая имперский аппетит, соразмерный её растущей экономической мощи. В 1905 году Япония продемонстрировала свои экономические достижения и растущие амбиции, развязав успешную войну против царской России, главного соперника Японии за контроль над Маньчжурией и, наряду с Великобританией, за господство в Восточной Азии. Кульминационное морское сражение Русско-японской войны в Цусимском проливе также стало пророческим свидетельством того, что Япония овладеет военно-морским искусством, которое в то время было самым технологически сложным видом боевых действий. Победа над Россией сделала Японию первым незападным государством, добившимся военного успеха в борьбе с одной из традиционных европейских «великих держав», — захватывающий триумф, который ещё больше усилил имперские устремления Японии.

Однако уже в 1905 году Соединенные Штаты выступили в роли разрушителя японских мечтаний. Теодор Рузвельт принял решение об урегулировании русско-японского конфликта, которое отклонило требование Японии о выплате крупной компенсации царем и отвергло полный набор территориальных уступок в Маньчжурии, которых требовал Токио. В глазах японцев, таким образом, рано установилась модель необъяснимо беспричинного американского сопротивления справедливым заслугам Японии, а также американский отказ признать Японию в качестве законной имперской державы в Азии — такой, какой недавно стали сами Соединенные Штаты, аннексировав Филиппинские острова в 1898 году. В последующие годы Япония снова и снова наблюдала за тем, как Соединенные Штаты берут на себя роль спойлера, причём американская роль часто окрашивалась уродливым оттенком расовой снисходительности, что усугубляло недовольство японцев. Американцы перекрыли дальнейшую иммиграцию из Японии в Соединенные Штаты в так называемом Джентльменском соглашении 1908 года; В 1919 году они отказались принять предложение Японии о декларации расового равенства в Версальском мирном договоре, навязали Японии нежелательные военно-морские ограничения на Вашингтонской конференции по военно-морскому разоружению 1922 года, навсегда лишили американского гражданства крошечную общину японских иммигрантов в пресловутом законе об иммиграции «по национальному признаку» 1924 года и, что самое провокационное, отказались дипломатически признать захват японскими военными Маньчжурии в 1931 году.

Япония была очень заинтересована в Маньчжурии. Маньчжурия сулила спасение от бед Великой депрессии, которая закрыла для Японии многие традиционные рынки и усилила чувство уязвимости, вызванное отсутствием сырья и достаточного количества продуктов питания. Токио установил в Маньчжурии марионеточное правительство, переименовал территорию в государство Маньчжоу-Го и отправил туда полмиллиона японских колонистов, в том числе 250 000 фермеров, чтобы ослабить зависимость островного королевства от импорта продовольствия из-за рубежа. Ответом Америки стала «доктрина Стимсона», провозглашенная в 1932 году государственным секретарем Герберта Гувера, тем самым человеком, который в 1940 году стал военным секретарем Франклина Рузвельта. В манифесте Стимсона говорилось, что Соединенные Штаты официально не признают ни режим Маньчжоу-Го, ни любые другие соглашения, навязанные Китаю силой.

Доктрина Стимсона стала основой американской политики в отношении Китая и Японии на последующее десятилетие. Она создала политическую и идеологическую основу для разворачивающихся событий, которые в конечном итоге привели к войне. Доктрина раздражала и озадачивала японцев, как и некоторых американцев. Это было заявление о высоких принципах, но оно не опиралось на конкретную материальную долю Америки в Китае — конечно, ничего, что могло бы сравниться со значительными японскими инвестициями, и уж тем более ничего, что могло бы сравниться с масштабами торговли Америки с Японией. Ни при Гувере, ни при Рузвельте Вашингтон не решил подкрепить доктрину Стимсона экономическими или военными силами. Доктрина Стимсона представляла собой «скорее отношение, чем программу», — заключил историк Герберт Фейс. Как показали события, простое отношение было опасным руководством для внешней политики, особенно когда оно основывалось на морально заряженных и бескомпромиссных принципах, а не на материальных активах, которые можно было продать. Но к лучшему или к худшему, доктрина Стимсона осталась краеугольным камнем американской политики в Азии. И в 1940 году человек, заложивший этот камень, вновь занял своё место в высших советах американского правительства.

Возобновление нападения Японии на Китай в 1937 году показало как пустоту, так и жесткость доктрины Стимсона. «У нас есть большие эмоциональные интересы в Китае, небольшие экономические интересы и никаких жизненно важных интересов», — напомнил Рузвельту Уильям Буллит. По этим причинам Буллит призывал президента занять более примирительный тон в отношениях с японцами, особенно в свете весьма ощутимых американских интересов, которые требовали внимания в Европе, исторически главном театре американских интересов. Вместо этого Рузвельт громко осудил действия Японии, но сделал не более того. Он оказал символическую помощь Чан Кайши, главе китайского националистического правительства, или Гоминьдана, хотя Чан, похоже, не определился, кто является его главным врагом — японский захватчик или его китайские коммунистические противники. Одновременно Рузвельт продолжал разрешать американский экспорт в Японию, в том числе стали и нефтепродуктов, которые подпитывали жестокий захват японской армией прибрежных городов Китая и оккупацию долин рек Янцзы и Желтой. «Китайский инцидент», как называли японское вторжение, высветил центральный парадокс азиатской дипломатии Америки, длившийся четыре десятилетия: Соединенные Штаты хотели отстаивать суверенитет Китая и контролировать развитие событий в Азии, даже при отсутствии каких-либо существенных американских интересов на местах; в то же время Вашингтон противился направлению в этот регион каких-либо значительных экономических, дипломатических или военных ресурсов. Налицо было опасное несоответствие между американскими устремлениями и американскими средствами, разрыв между национальным желанием и национальной волей. В этом опасно манящем пространстве Япония осмелилась искать своё преимущество. [848]

К 1940 году Китайский инцидент длился уже три года. Его продолжение было для токийского режима тяжелым бременем и даже неудобством. Японские войска, возглавляемые квазинезависимыми маньчжурскими оккупационными силами — Квантунской армией, — причиняли китайцам ужасающие лишения. Война требовала все больших жертв и от самого японского народа, но армии пока не удавалось подавить сопротивление китайцев. Чан Кайши отошел в глубь Китая, основал новую столицу в Чункине в провинции Чечван и ждал, когда Токио устанет от своей дорогостоящей китайской авантюры. Разочарованные такой тактикой, японские военные лидеры все отчаяннее пытались раз и навсегда урегулировать инцидент. Они искали способы изолировать Китай от помощи извне. Одновременно они стремились освободить островную Японию от зависимости от иностранных источников снабжения, возможно, расширив дугу конфликта за счет сибирской России или Юго-Восточной Азии. Но американцы, все ещё несколько непонятные японскому сознанию, продолжали противодействовать японским замыслам. «В частности, после прихода Стимсона в правительство, — объяснял японский дипломат министру иностранных дел Германии в 1940 году, — Япония должна была быть очень осторожной в отношении Америки, чтобы не спровоцировать её на принятие жестких мер против Японии». К тому времени американцы уже встали на путь принятия жестких мер: в январе 1940 года они аннулировали торговый договор с Японией 1911 года, открыв, наконец, путь к возможному введению торгового эмбарго. [849]

Нетерпение японских военных найти способ выйти из тупика в Китае привело к падению японского правительства в июле 1940 года. Это был третий японский кабинет, павший менее чем за два года, что стало убедительным доказательством напряженности и неопределенности, охвативших японское руководство. Принц Фумимаро Коное, премьер-министр, когда в 1937 году началась китайско-японская война, и печально известный противник любых переговоров с Чаном, сформировал новый кабинет, обязавшийся «ускорить урегулирование китайского инцидента» и «решить проблему Южного района». Покорный аристократ, Коное был обречен стать последним гражданским премьер-министром Японии довоенного периода.

В правительство Коноэ вошёл генерал Хидэки Тодзио в качестве военного министра. Тодзио был профессиональным военным во втором поколении, чья репутация безжалостного дисциплинированного человека принесла ему прозвище «Бритва». Будучи начальником штаба Квантунской армии в 1937 году, он был одним из главных архитекторов китайского вторжения. Он был одним из самых жестких представителей японского легиона сторонников жесткой линии. Как и Коное, он выступал против любых дипломатических компромиссов с Чан Кайши. Он считал, что только сокрушительное применение военной силы может положить конец китайскому инциденту. В отличие от Коное, Тодзио не гнушался столкнуться с дополнительными врагами, включая Советский Союз, Великобританию и Соединенные Штаты, если это принесёт успех в Китае и обеспечит японское господство в Азии. [850]