Свойство памяти
Шрифт:
— Не спорю, — вздохнула Матросова, — произошедшее — не случайность. Ты что-то тронула в невидимом мире, — всегда уверенный голос бывшего хирурга звучал загадочно, — плиты сдвинулись. Надо думать, что делать дальше.
— Полиция пусть думает в рамках закона.
— Это правильный ответ о внешнем. Тебе же надо позаботиться о своем внутреннем. Отпусти этого человека. Ты же верующая, батюшка, как вы, православные, говорите — перчатка на руках Господа, — подскажет путь.
Кем бы ни был нападавший, он пришел с темной стороны. Бесы, которые его мучают, заставляют его мстить. За что? Это тебя не должно волновать. Это его грех.
— Я вижу странные сны.
— Вот и оставь их для своего будущего романа, — не высказав обычного бабьего любопытства, подытожила Вика.
Незаметно перешли к будничному и приняли решение, что Варе лучше отправиться домой завтрашним утренним поездом.
Мужу пришлось соврать, что в столице задерживает дело о поиске обозначившейся в процессе раскопок семейных корней племянницы. О произошедшем Самоварова планировала рассказать ему уже при встрече.
На сей раз в голосе Валеры сквозила не усталость, но серьезная обеспокоенность. Любящих не обманешь. Валера изъявил настойчивое желание встретить ее утром на Московском вокзале…
Шли гуськом, пригнув головы, по подземному тоннелю, который казался бесконечным.
Оставалось только удивляться, кто, когда и по чьему приказу выстроил эту длиннющую перемычку между почти заброшенным полустанком и неизвестной точкой в конце пути.
Само здание полустанка (платформу, которая прилегала к нему, Варя никогда не видела) было дореволюционной постройки.
Ей почему-то представлялось, что покинутому ими зданию было не меньше века.
— Начало девятнадцатого или начало двадцатого? — размышляла она. Задав этот вопрос полушепотом сутулой спине впереди, она услышала шипящий ответ:
— Какая тебе, к черту, разница?
Мужчина, поддерживая то одной, то другой широкой ладонью осыпающийся местами потолок, был занят только этим, и весь тот путь, что они уже прошли, угрюмо молчал.
— Зачем ты в это вписался? — воспользовалась она очередной вынужденной — перевести дух и глотнуть воды — остановкой. — Разве не понимал, что побег в одиночку для тебя мог бы иметь не столь плачевные последствия, как захват в заложники старшего следователя?
Силы звука ее приглушенного голоса хватило на то, чтобы с потолка отвалился большой кусок земли, шлепнувшийся прямо перед ним. Отряхнув брюки, он, с усилием в онемевшей шее, обернулся:
— Ты не могла бы заткнуться до того момента, как мы выберемся отсюда! — властно, почти одними губами, прошептал он.
— Если нас поймают, я так и скажу: ты захватил меня в заложники. Меня отравят в отпуск лечить нервишки, а тебя расстреляют, — не унималась она.
Он отвернулся, и, едва переставляя ноги, двинулся вперед.
Варе мучительно хотелось пить.
В отсутствие доступа кислорода начала кружиться голова.
Мысли о еде вызывали тошноту.
Глаза смыкались, клонило в дурной сон.
Она явственно ощущала: если хоть на миг позволит себе слабину и отключит сознание, невидимые крошечные черти, выжидающие в комьях сырой земли, подхватят ее и унесут в горнило ада.
И вдруг она, уже с невероятным трудом волочащая одеревенелые ноги следом за этим извергом, услышала чудесный, хорошо поставленный баритон:
— «Когда-то я был королем, а ты была королевою
Но тень легла на струну, и оборвалась струна
И от святой стороны нам ничего не досталось
Кроме последней любви и золотого пятна» [7] .
Закончив петь, изверг принялся ловить ладонями ссыпающуюся сверху уже градом землю — вероятно, по железнодорожной линии прошел состав.
7
Песня «Золотое пятно» группы «Наутилус Помпилиус».
Варя вцепилась в онемевшую, зажатую шею.
Песня была галлюцинацией…
Ей захотелось ударить изверга в спину ножом, но нож остался в рюкзаке, а рюкзак он успел перевесить себе на грудь.
— Тварь ты, — шептали в темноту ссохшиеся губы, — Тебя бесы давно захватили, вот ты и гадишь всем… Свою душу сгубил, моя теперь тебе нужна!
Спина впереди упрямо продолжала медленно двигаться по узкому лазу.
Кричать было нельзя: истерика и негатив — лучшая пища для бесов…
Они выскочат из крошившейся земли, подхватят и унесут в вечную тьму.
Вдруг разбуженная тьма поглотила собой все, и даже ненавистная спина не ощущалась более комком сжатой энергии — секундой ранее она исчезла за поворотом.
Батарейка фонарика сдохла.
В девять утра позвонила молодая следачка.
— Есть хорошие новости! — раскатывая в самую глубину сонного уха звонкий голосок, без предисловий начала она. — Программа составила фоторобот. Лицо плохо зафиксировалось из-за капюшона, но, в целом, ребятам удалось…
— Травмопункты проверили? С откушенным пальцем кто-нибудь обращался?
Лаврентий, ночевавший сегодня в изножье ее кровати, потянулся и спрыгнул на пол. В квартире Матросовой он ощущал себя несопоставимо лучше, чем в тесном гостиничном номере, вот только диван в гостиной, состоявший из нескольких больших, разъезжавшихся от малейшего движения подушек, был неудобен для спанья.
Он знал, что уже сегодня они окажутся дома.
Лаврентий привык к многослойному, сотканному из терпких хозяйкиных духов, кофе, остатков сигаретного дыма, еды и человеческого пота запаху питерской квартиры и даже смирился со всеми неудобствами проживания в городе.
Главное — дотерпеть до мая…
Если хозяйка решит вернуться к отложенному роману, есть шанс, что она сорвется на дачу в апреле. Писатели, особенно начинающие, ищут одиночества.
Апрель…
Название месяца, в котором неизбежное отмирание отжившего попиралось возрождающейся на глазах, рвущейся из земли, из воздуха, с неба жизнью! Хотелось катать это слово во рту, жаль, что возможности произнести — прокричать его! — собакам не дают небеса…