Чтение онлайн

«Пусть теперь это будет просто имя. Подсмотренное в водительском удостоверении в полумраке коридора».

— Аня знает об этом? — спеша за нервничавшим Лаврентием по перрону, продолжила разговор она.

— Нет. Удивительно, но она и мне ни разу не позвонила.

Самоварова прекрасно знала, что по серьезным вопросам дочь частенько названивала с жалобами доктору.

= Вчера я написала, пока была связь, что еду домой, она ответила лаконичным «ок».

«Я не называла имени Никитину в то утро. Всего лишь сказала, что со мной все в порядке, а телефон в полковничьей квартире несколько часов не работал. В ответ он облегченно и зло выругался матом — еще бы, в стране в ту ночь случился переворот…»

— Странно… С ее-то привычкой не только устраивать скандал на ровном месте, но также и сообщать об этом нам, а заодно любому встречному-поперечному!

— Варя, это уже не вопрос сугубо бабской вредности, это вопрос позиции. Твоя дочь не понимает серьезности происходящих событий. Она мыслит, как тихо-мирно живущий обыватель, не желающий видеть ничего, кроме картонных стен своей коробочки. Нет смысла ее за это осуждать.

«Я назвала это имя Сергею позже, когда мы отправились отсюда в ту мерзкую квартиру, и в ней действительно были картонные стены. Барачного типа дом, в комнате — тусклые, почти с истертым рисунком обои. А Воронцова… к тому моменту его уже увели в неизвестном направлении там, в Москве…»

— Значит, Олег живет теперь у нас?

— Нет. Он приехал на одну ночь. Как проснется — поедет на пару дней к товарищу, с которым повезет помощь. А вчера… был уже поздний вечер, вот он и приехал.

— Анька, конечно, одумается.

— Только не лезь в это дело.

— Вообще-то это моя дочь.

— Варя, есть вещи, куда женщине не надо вмешиваться.

— А то — что?

— Позже поговорим. Мы оба не выспались, — сказал Никитин, то есть — Валера…

«Если мысленно продолжить путь поезда, проложив дорогу сквозь моря и океаны, поезд неизбежно окажется в той точке, из которой отправился».

— Как твоя поездка? Ты что-то была так занята, даже толком ничего не рассказывала.

— Я?! Насколько помню, это у тебя в поездке то связи не было, то говорить было неудобно.

— Я был на семинаре. Нас обучали работать с теми, кто приехал оттуда.

Варвара Сергеевна поймала себя на мысли, что она об этом уже заранее как будто знала, словно только недавно, во сне, имела возможность поглядеть на страницы своей жизни откуда-то сверху, из состоявшего из одного прозрачного и легкого воздуха места, где все обиды, болезни и людские метания кажутся неважными и очень, очень глупыми.

— Я тоже много интересного за эту неделю для себя открыла… Ты прав, сначала надо выспаться, а после поделимся друг с другом новостями.

Улегшись на своей пурпурной подстилке возле кровати хозяйки, Лаврентий наслаждался общением с Лапушкой.

Любимой нравился связанный с переездом на дачу план, ведь там ее милый друг наконец окажется без поводка — скверной тяготы и расплаты за сытую жизнь.

Он мог бы без особых усилий срываться с этой штуки и в городе, убегать, потом, к кормежке, возвращаться, но не хотел подобными выкрутасами расстраивать женщину, которая его не просто приютила, но полюбила.

Лапушка считала так же — надо еще потерпеть.

Сама она не столько любила свою депрессивную хозяйку, сколько жалела.

К тому же за прошедшую неделю в жизни этой душноватой дамочки, как насмешливо доложила Лапушка, произошли перемены: дочь подкинула ей десятилетнего внука, а сама уехала в Эмираты на «семинар для лохов», как метко обозначил это дамочкин внук.

Любимая всегда была в курсе событий людского мира, ее хозяйка имела привычку читать по утрам «телеграмные» новости вслух, да еще и обращалась к питомице — то ахая, то прицокивая, но чаще — возмущаясь.

Плакать и жаловаться на жизнь хозяйке стало некогда: в доме запахло борщом и котлетами и даже проводилась ежедневная уборка глупым и болтливым роботом-пылесосом, лучшим другом колонки «Алисы».

Когда хозяева проснулись, привычно помиловались и поругались, пошли поочередно в душ, а затем сгрудились на кухне, не сомкнувший глаз вот уже больше суток Лаврентий немного вздремнул.

Очередной виток событий подходил к концу…

Олег ушел из квартиры рано утром, пока хозяева еще спали.

Лаврентий проводил его до входной двери, позволил себя погладить и слегка облизал на прощанье его крепкую теплую ладонь.

Проводив мужа (с которым Варвара Сергеевна решила до вечера не обсуждать пережитое нападение, а лишь кратко поделиться с ним результатами своих поисков), она, удобно устроившись за кухонным столом, открыла ноут.

Кофе был горячий, окно открыто, и серая струйка дыма уползала навстречу прозрачному, прохладному воздуху октября.

Где-то в другой, оставленной жизни было всегда прохладно и пахло табаком. Стол тоже был другим — обшарпанным, небрежно облизанным светом настольной лампы, с увядшей в вазе грязно-желтой мимозой, а сама она сидела спиной к окну в затхлой комнате с облупленными коричневыми стенами.

Здесь же, в квартире Валеры, а теперь их общей, всегда было солнце — то слепящее в окно, то в шутку притаившееся за верхушками вековых деревьев парка.

Пес, которого доктор наскоро выгулял перед уходом на работу, лежал под столом, передавая через ее босую ногу, уткнувшуюся ему в бок, какое-то теплое знание о вечном.

Варвара Сергеевна крутила в руках листок с буквой «я» посредине.

Усмехнувшись, решила оставить на память, положив в редко открывающийся ящик комода, где хранились странноватые для непосвященного мелочи.

Клеенчатый бордовый квадратик из роддома: вес 3 560, рост — 52 см, маленький пятнистый камушек с берега Черного моря (подарок шестилетней Анюты), локон каштановой пряди, нечаянно найденный на кухне под столом и сохраненный после того, как пятнадцатилетняя дочь заставила свою подругу обрезать, а затем вытравить себе в блонд волосы, засохшая роза из букета Никитина, за их, в четверть века служебный роман (подаренные им цветы можно было пересчитать поштучно); открытка с рецепции римской гостиницы, в которой остановились, еще будучи нерасписанными, с Валерой, внучкина розовая резиночка для волос и ребристая монетка для уличного таксофона, символизирующая некое отложенное право на самый важный звонок.

Почти час ушел на то, чтобы зафиксировать в созданном в столице файле «документ 1», который Варвара Сергеевна, особо не раздумывая, переименовала в «свои», внеся туда всё, что удалось узнать.

Верины стихи, выученные наизусть, записала там же.

Для Аньки — рано или поздно дочь всё поймет.

Для Лины.

А может, еще для тех неизвестных пытливых потомков, которые захотят узнать, что было ценным для обычной, прошедшей сломы эпох городской обывательницы в первый год восставшей против зла Великой России.