Чтение онлайн

Ах, какой был апрель, когда они с Лапушкой сидели в вольерах клиники!

Целыми днями они пели друг другу через разделявшую их хлипкую стенку незамысловатые песенки. Встречались на прогулках во дворе, где из двух здоровенных зеленых баков веяло отходами, но даже запах подгнивавшего мусора не мог перебить свежести апреля.

Люди где-то рядом жгли костры.

Люди учились заново смеяться.

Они неожиданно влюблялись в тех, кто осточертел за серую и унылую, с редким настоящим снегом зиму.

Женщины сменили уродливые пуховики на курточки и пальтишки, нарастили реснички, накрасили губы.

Очнувшиеся от спячки мужчины кинулись заниматься спортом; на их лицах появилось воинственно-нежное выражение.

Встречая Лапушку, Лаврентий весь таял даже на едва теплом солнышке.

И то, что оба они, находившиеся в заключении у людей, были пристегнуты холщовыми грубыми поводками к ошейникам, не омрачало радости коротких встреч.

Лапушкины раскосые, подведенные черной кисточкой глаза, ее шелковая, облагороженная шампунем и щеткой шерстка, ее новый запах, чем-то похожий на запах хозяйкиного норкового полушубка, всегда спрыснутого духами, заставляли его глупеть…

Как только хозяйка поедет с ним на дачу, мечтал Лаврентий, он сможет видеться с любимой наяву.

Люди придумали поговорку: «Для бешенной собаки сто верст не крюк». Что бы они во всем этом понимали…

«Для любящей собаки и сто верст не крюк» — так было бы вернее.

Пока хозяйка будет заниматься своими бесконечными делами, рефлексировать и корпеть над буковками на чистом листе, он успеет вылезти через тайную дырку в заборе, домчаться до города и застать Лапушку на прогулке.

К закату, когда хозяйка вдруг всколыхнется и вспомнит, что пора его кормить, он успеет вернуться. Как ни в чем не бывало уляжется под полюбившейся ему старой, уходящей своими корнями на соседский участок, величавой сосной.

Надо жить грядущей весной.

Надо жить всеми последующими, такими сложными и прекрасными жизнями.

Когда-то на земле насупит собачий рай, и в мире воцарится простая и понятная справедливость хвостатых.

Лаврентий в том не сомневался.

Он это знал.

Хвост — не атавизм, хвост — это антенна.

Все просто: поднятый вверх, он принимает энергию неба, опущенный вниз — тьмы.

Когда хозяйка закончила соглашаться, охать, и тут же — диктовать «как лучше» в мобильный, а затем ушла в ванную, пес послонялся по квартире.

Он вынес все грубоватые «ути-пути» от колдовавшей над омлетом на кухне Матросовой, вредной и шумной, но доброй в глубине душе тетки, и вальяжно проследовал к входной двери.

Улегшись возле хозяйкиного чемодана, стал терпеливо ждать, пока эти две великовозрастных дамочки нащебечутся и выпьют по три чашки дурацкого горького напитка.

Пришла пора отправиться на ненавистный вокзал.

Надо вытерпеть ночь в душном вагоне, а наградой ему будет восстановленная связь с Лапушкой.

Две симпатичных с виду, слегка за сорок женщины пили кофе.

В ожидании салата и чая Варвара Сергеевна вяло прислушивалась к разговору подруг, тем самым пытаясь отвлечься от переполнявших ее мыслей.

— Это было… в феврале, — пытаясь оседлать с помощью театральных пауз нетерпеливое желание поделиться чем-то необычным, начала новый виток разговора та, что помоложе и поярче.

Ее лоб и глаз то и дело закрывала длинная черная асимметричная челка, которую она с переменным успехом пыталась пристроить за свое маленькое, с красивой пусетой в виде сердечка ушко.

— В феврале? До или после? — многозначительно спросила подруга.

— За пару дней до Валентина.

— Господи… ты как в другом мире живешь! И ты до сих пор помнишь про этот чуждый нам праздник?

— Какая разница? Чуждый — не чуждый, — с детски наивным упрямством возразила брюнетка. — Есть лишний повод порадоваться и накупить в дом вот этих всех сердечек. Хотя муж говорит так же, как ты: праздник нам чуждый. Но торт в виде сердечка ест…

— Так что же тебе, Катя, приснилось? В феврале, — спросила подруга с невеселой иронией. — Только не объявляй себя очередной прорицательницей.

Варвара Сергеевна вся обратилась в слух.

— Во сне я пела, — не обратив внимание на колкость, продолжала брюнетка. — Да так хорошо, что проснулась от собственного голоса. — По ее лицу разлилась загадочная улыбка.

Она была не слишком красива в общепринятом понимании. Но в ее близко посаженных темных глазах, в движениях чувственного, не испорченного ботоксом рта, в глубоком в звучании голоса прослеживались нешуточные страсти.

— Знаешь, вот эти секунды между сном и явью, которые почти никогда не удается поймать… Так вот, внедрившись в это зыбкое пространство мой голос продолжал петь то, что я начала петь во сне… Держись — я пела оперу!

— Стесняюсь спросить… — беззлобно усмехалась подруга. — Какую?

— Ты смотрела фильм Михалкова «Солнечный удар»?

— Нет, но знаю, о чем речь. Это по «Окаянным дням» Бунина?

— Да.

— Фильм, читала, тяжелый. С романом не знакома. Читать не люблю, потому что… потому что некогда.

— Там такая любовь! — перебила брюнетка. — Невозможная, грешная, подобная солнечному удару, шрам от которого остается в душе на всю жизнь.

— Речь же идет о солнце. Разве от него может остаться шрам?

— Это, Лида, метафора… Так вот, героиня поет главному герою, играя на рояле, заманивает его, колдунья. Я нашла арию, это из «Самсона и Далилы». Включила в плейлист, какое-то время слушала, пока бегала по утрам. Я не знаю французского и петь почти не умею. А во сне, чудо… Я спела целый припев! Чисто, правильно, невероятным, но своим, не чьим-то голосом, от которого проснулась. Я разбудила мужа, и он пихнул меня в бок.

Лида от души рассмеялась:

— Могу себе представить… Бедный Коля!

— Но самое удивительное: через пару недель, слегка подвыпив, он об этом вдруг вспомнил. Сказал, что это было… великолепно! Попросил меня повторить, но я… я не смогла!

— Фантазерка ты! — Лида привстала. — Пойдем потихоньку укладываться, нам еще поработать надо.

Женская дружба удивительна.

Одна из девочек всегда будет локомотивом, другая, вне зависимости от статуса обеих, позволит себя опекать.

Мужчины в дружбе ищут достойный ум, им нужен честный собеседник, женщинам нужна сестренка — старшая или младшая.