Чтение онлайн

В отношении епископа Илариона в русской прессе имеют место две ошибки. Первая – приписывание ему звания, которого он за свои выдающиеся свойства и деятельность был вполне достоин, но которого в действительности, насколько мне известно, он не имел именно звания архиепископа. Это достоинство, ввиду его выдающегося при Патриархе положения, ошибочно предполагали за ним почти все рядовые многочисленные посетители Патриаршего Управления, величая его обращением «Ваше Высокопреосвященство». И так как поправлять каждого посетителя и указывать на ошибочность этого обращения не было никакой возможности, то посетители, не встречая возражений, утверждались в представлении, что Преосвященный Иларион действительно архиепископ, и это представление распространялось таким образом по всем концам России. В момент его последнего ареста, осенью 1923 года, преосвященный Иларион был, несомненно, только епископом, а арестованным лицам, пока они находились в тюрьме или ссылке, ни Патриарх, ни другие епископы (чтобы не раздражать советской власти) никаких награждений или повышений обычно не давали.

Другая ошибка, крайне для памяти Преосвященного Илариона обидная, к сожалению, нашла себе место в очень почтенной книге протопресвитера о. М. Польского «Новые Российские мученики».

В этой книге я с крайним удивлением прочел следующие строки: «Его (то есть Патриарха Тихона) уговаривали ради пользы Церкви и упорядочения отношений государства и Церкви отречься от власти и уже успели склонить на эту точку зрения одного-двух ближайших к нему архиереев»… «Он (епископ Иларион) именно был один (из двух) сторонников отречения патриарха от власти. Но столь кратко, хотя и остро занимал этот вопрос церковное управление и настолько быстро и сам архиепископ Иларион сознал свою ошибку, что об этой его позиции далеко не все и среди епископата знали».

Думаю, что эти строки вызвали немалое смущение и скорбь у всех почитателей памяти епископа Илариона. Но в утешение их я могу решительно заявить: «Никогда ни на один момент и ни в какой форме вопрос об отречении Патриарха от власти «не занимал Патриаршее церковное Управление» и преданных Патриарху епископов; никто никогда здесь «не уговаривал Патриарха ради пользы Церкви и упорядочения отношений государства и Церкви отречься от власти». Это была как раз точка зрения, или, точнее сказать, боевой лозунг врагов Патриарха – обновленцев и обновленческого самозванного церковного управления. Никаких «одного-двух ближайших к Патриарху архиереев, которые бы усиленно склонились на эту точку зрения», никогда не существовало и не могло существовать в силу той психологической обстановки, которая тогда окружала Патриарха. Весь народ и все окружающие Патриарха были проникнуты тогда таким несокрушимым порывом любви и преданности к Патриарху и радостью о его возвращении к власти, а через то об освобождении от самозванной обновленческой церковной власти, что тут ни одному патриаршему церковному деятелю не могло и в голову прийти выступить с предложением отречения Патриарха от власти; а если бы такой и нашелся, он моментально бы потерял всякий авторитет и уважение и все бы навсегда отвернулись от него как от тайного обновленца. Главным же вдохновителем и вождем так пламенно настроенного патриаршего окружения и народных масс был именно епископ Иларион с его огненным словом, неутомимый обличитель обновленческой неправды. Для почитателей же памяти покойного владыки эти строки книги отца Польского тем особо прискорбны, что, ввиду устанавливаемого книгой факта непосредственного и продолжительного знакомства автора с епископом Иларионом по Соловецкому концентрационному лагерю, у почитателей книги невольно создается ложное впечатление, что автор что-либо подобное слышал от самого епископа Илариона.

Для меня несомненно, что автор этого сообщения был введен в крайне досадное заблуждение со стороны лиц, питавших излишнее доверие к сообщениям советских газет. Помещенное в этой книге фантастическое и глубоко обидное для памяти епископа Илариона сообщение есть именно плод такого доверия.

В действительности же все это – чистейшая, крайне недобросовестная провокационная выдумка возглавлявшего тогда самозванное обновленческое церковное управление архиепископа (у обновленцев – митрополита)

Евдокима (Мещерского). Пытаясь всякими способами подорвать авторитет Патриарха и его ближайших сотрудников в глазах народа, он прибег к своеобразному провокационному приему. Он уведомил Патриарха, что он, глубоко скорбя о происшедшем церковном разделении, продолжает искренно почитать Патриарха и, не признавая законным происшедшего на последнем (1923 года) обновленческом «соборе» акта низложения Патриарха, желает войти в переговоры о примирении его – Евдокима и всей обновленческой Церкви – с Патриархом. Было условлено создание смешанной комиссии из представителей Патриаршего и обновленческого управления. С патриаршей стороны были назначены Патриархом в эту комиссию два члена Синода, архиепископ Серафим (Александров) и епископ Иларион, и председатель Московского Епархиального Совета профессор протоиерей В. Виноградов. Заседание комиссии состоялось на нейтральной территории, в помещении бывшей часовни Преп. Сергия у Ильинских ворот. С обновленческой стороны явился сам архиепископ Евдоким и секретарь обновленческого церковного управления – светское лицо, являвшееся фактически при этом управлении «оком» ГПУ. На этом заседании архиепископ Евдоким, к изумлению патриаршей депутации, повел речь совсем не о «примирении» его и обновленцев с Патриархом, а о том, что Патриарх ради мира и блага Церкви должен отречься от власти и что члены патриаршей депутации должны сделать Патриарху в этом смысле предложение. Депутация, выслушав длинную речь архиепископа Евдокима, с трудом подавляя свое негодование, ответила, что ей поручено вести переговоры о примирении Евдокима и обновленцев с Патриархом, обсуждать же вопрос об отречении Патриарха она никак не уполномочена и не может; единственное, что она может и обязана сделать, это с возможной точностью передать Патриарху содержание выслушанной речи и таким образом информировать Патриарха о действительных взглядах и настроении архиепископа Евдокима и возглавляемого им управления.

С глубоким возмущением возвратились члены депутации к Патриарху и доложили ему о провокационном образе действий архиепископа Евдокима. Патриарх с обычной своей добродушной улыбкой сказал: «Так я и предполагал обман; от Евдокима другого и ожидать было нельзя». Но провокация пошла гораздо далее, чем можно было предполагать.

Через ряд дней в советских газетах появилось «интервью» архиепископа Евдокима, в котором он, в связи с указанным заседанием смешанной комиссии, заявил, что будто бы теперь «даже такие ближайшие сотрудники Патриарха, как епископ Иларион, пришли к убеждению необходимости, ради пользы Церкви, отречения Патриарха от власти и что они уже уговаривали Патриарха согласиться на это отречение». Конечно, возмущению этою клеветою архиепископа Евдокима среди участников комиссии и Патриаршего церковного Управления не было конца. Предпринят был ряд попыток поместить в советских газетах опровержение, но так как этот провокационный акт был сделан в контакте с ГПУ, то все попытки эти остались безрезультатными. Заметка же об этом «интервью» стала известна, конечно, не только по Москве, но и по всей России. В Москве, где очень хорошо знали истинное положение дела, никто в церковном мире этой заметке не поверил, но в провинции, где привыкли верить печатному слову и где епископа Илариона близко не знали, нашлось немало простодушных людей, которые не могли допустить, чтобы архиепископ говорил чистую ложь, и сами поверили этой лжи и стали невольными распространителями якобы достоверных слухов о мнимой неустойчивости незабвенного, неустрашимого и твердого, как скала, духом архипастыря – беспредельно преданного Святейшему Патриарху Тихону ближайшего его помощника.

Освобождение Святейшего Патриарха из заключения было происшествием совершенно неожиданным не только для всей Советской России, но даже и для самих советских властителей. Последние три-четыре месяца перед этим событием предвещали совсем другое. Были налицо все признаки, что советская власть энергично подготовляет общественное мнение к предстоящей смертной казни Патриарха. Верховный Суд уже объявил о предстоящем вскоре судебном процессе против Патриарха, и вслед за этим центральные советские газеты «Известия» и «Правда», а также и провинциальная пресса начали изо дня в день помещать статьи и заметки с самой яростной клеветой на Патриарха, представляя его как самого злостного и опасного государственного преступника. Среди этих статей и заметок особенно злобны были статьи главарей самозванного обновленческого церковного управления: Красницкого, Введенского, епископа Антонина. От лица всевозможных рабочих организаций начали печататься резолюции против Патриарха такого же злобно-клеветнического характера. По аналогии с предшествующими политическими показательными судебными процессами для всех было ясно, что готовится в самом близком времени показательный судебный процесс – инсценировка для кровавой расправы с Патриархом. Не довольствуясь политической дискриминацией Патриарха, советская власть задумала дискриминировать Патриарха еще в чисто церковном порядке. Она хотела, чтобы на предстоящем судебном процессе был приговорен к смертной казни не Патриарх Всероссийский, а просто отвергнутый и осужденный как бы всею официальною Русскою Церковью, лишенный ею, во мнимо каноническом порядке, Патриаршего сана и монашеского чина рядовой гражданин Беллавин. С этой целью, по поручению советской власти, самозванное обновленческое церковное управление созывает в мае 1923 года большое сборище, наименованное им «Вторым Поместным Собором Русской Церкви», на котором обновленческие главари, угрожая собравшимся репрессиями ГПУ, добиваются провозглашения Патриарха лишенным патриаршего сана и монашеского чина. Один из бывших на этом «соборе» молодых епископов – Иоасаф (Шишковский) рассказывал мне лично, как произошел этот акт. Главари «собора» Красницкий и Введенский собрали для сего совещания всех присутствовавших на «соборе» епископов, и, когда начались было многочисленные прямые и непрямые возражения против предложенной этими главарями резолюции о низложении Патриарха, Красницкий совершенно открыто заявил всем присутствующим: «Кто сейчас же не подпишет этой резолюции, не выйдет из этой комнаты никуда, кроме как прямо в тюрьму». Терроризованные епископы (в том числе и сам Иоасаф) не нашли в себе мужества устоять перед перспективой нового тюремного заключения и каторжных работ концентрационного лагеря и… подписали, хотя почти все они в душе были против этой резолюции. Ни для кого из церковных людей не было сомнения, что этот приговор «собора» был сделан по прямому заданию советской власти и что теперь нужно со дня на день ожидать судебного процесса и кровавой расправы над Патриархом. Однако неожиданно вместо этого появляется официальное сообщение Верховного Трибунала о временной отсрочке предположенного судебного процесса. Но и это было понято в церковных кругах как знамение особо тщательной подготовки большевиков к этому процессу. На самом деле это было следствием совершенно внезапного переворота в планах советских властей. Под влиянием западноевропейского общественного мнения, с которым тогда большевики были принуждены еще считаться, кремлевские властители нашли необходимым отказаться от намерения учинить над Патриархом смертную казнь и даже от мысли осудить его на длительное тюремное заключение. Принят был другой план действий. Решено было окончательно дискриминировать Патриарха политически, так чтобы он лишился всякой притягательной силы для противников советской власти, а затем выпустить его на свободу, но на таком положении, чтобы его на законном основании можно было снова в любой момент лишить свободы – именно как сознавшегося преступника, ожидающего суда, и только временно и условно, до суда, выпущенного на свободу. С этой целью они добились от Патриарха того, чтобы он подписал заявление Верховному Трибуналу с признанием всех возведенных на него в обвинительном акте обвинений, «с покаянием в них и с отречением от сочувствия монархическим идеям и стремлениям», завершавшееся указанием, «что он отныне не враг советской власти».

По каким психологическим мотивам и в каких условиях подписал Патриарх Тихон это заявление? Он, насколько я знаю, никогда и никому об этом ничего не говорил (а спрашивать его об этом было бы крайне неделикатно), но никогда он и не отрицал, что действительно подписал его, но только не раз разъяснял буквально следующее: «Я написал там, что я отныне – не враг советской власти, но я не писал, что я друг советской власти» (как потом, замечу мимоходом, это должен был сделать впоследствии митрополит Сергий).

Большевикам казалось, что главная притягательная сила Патриарха для русского народа заключалась не в церковной области, а в политической: именно в том, что Патриарх был для него носителем и идейным вдохновителем монархических идей и стремлений. И они посему были убеждены, что после такого публичного отречения от этих идей и от враждебного отношения к советской власти все противники советской власти (а таковыми были, по их убеждению, все искренно верующие люди) увидят здесь полную измену их идеалам и стремлениям и решительно отвернутся от Патриарха и в церковном отношении – и Патриарх, выйдя из заключения, не сможет найти себе среди верующих и духовенства сколько-нибудь значительного количества приверженцев. Тем более, что этим приверженцам угрожала бы суровая кара за связь и сношения с находящимся под судом, сознавшимся в своих преступлениях и ожидающим сурового приговора государственным преступником. В церковном же отношении всякая притягательная сила Патриарха, по расчетам советской власти, была в корне уничтожена авторитетом «собора» 1923 года, так что и с этой точки зрения, казалось им, нельзя было ожидать, чтобы Патриарх после своего условного освобождения нашел себе сколько-нибудь значительное количество приверженцев.

Выпуская Патриарха на свободу с такими именно перспективами, советская власть не сочла нужным при освобождении обусловить ему какие-либо ограничения для его дальнейшей церковной деятельности. Наоборот, в полной уверенности, что теперь Патриарх и политически, и церковно умер для народа, что он теперь окончательно бессилен создать вокруг себя какую-либо церковную организацию, советская власть устно (устами представителя ГПУ Тучкова) объявила ему, что он по освобождении свободен в области церковной жизни предпринимать все, что найдет нужным.

Однако советская власть просчиталась в своих расчетах, ибо не учитывала, как безбожная, одного, и решающего, фактора в церковной жизни – именно того, что Дух Божий правит Церковью. Случилось совсем не то, что советские властители ожидали по чисто человеческим расчетам.

«Покаянное заявление» Патриарха, напечатанное в советских газетах, не произвело на верующий народ ни малейшего впечатления. Без малейшей пропаганды весь верующий народ, как один человек, каким-то чудом Божиим, так формулировал свое отношение к этому «покаянному заявлению»: «Это Патриарх написал не для нас, а для большевиков». «Собор» же 1923 года ни на один момент не имел для верующего народа ни малейшего авторитета: все хорошо понимали, что вся затея этого «собора» – просто проделка советской власти, никакой церковной значимости не имеющая.