Чтение онлайн

Очевидно, что Тучков так проредактировал составленный на заседании Синода под председательством самого Патриарха проект послания, что он оказался для Патриарха неприемлемым. Но, может быть, в конце концов митрополит Петр представил Патриарху настолько веские аргументы, вернее сказать, доложил о наличии настолько чрезвычайно угрожающей со стороны Тучкова опасности для бытия Патриаршей Церкви, что Патриарх наконец согласился подписать проредактированный Тучковым текст послания?! Что митрополит Петр доложил Патриарху о чрезвычайно опасных для Церкви угрозах Тучкова и что эти угрозы Тучкова (а не настояния митрополита Петра), переданные митрополитом Петром, произвели на Патриарха крайне тяжелое впечатление, это, несомненно, явствует из того, что тотчас с Патриархом сделалось плохо и начался предсмертный процесс. Но что Патриарх все же не подписал представленного ему текста послания, это, по моему мнению, с несомненностью доказывает одно обстоятельство, на которое почему-то мало обращают внимание. Тотчас после погребения Патриарха в том же Донском монастыре в помещении Патриарха, с разрешения Тучкова, состоялось совещание всех участвовавших в отпевании Патриарха архиереев в количестве 60 человек. На этом совещании митрополит Петр огласил завещательное распоряжение Патриарха о местоблюстительстве и предложил его на утверждение совещания. Если бы митрополит Петр при этом имел в руках также подписанное Патриархом «послание», так важное для руководства Местоблюстителя и епископата, как бы и почему бы он мог решиться скрыть от собравшихся епископов существование столь важного патриаршего «послания»? Объяснения «забыл» или «не захотел» здесь никак не подходят. Ни «забыть», ни «не захотеть» здесь ему ни в коем случае не позволил бы Тучков. Опубликование послания на этом совещании как нельзя больше требовалось интересами Тучкова. Здесь ему представлялся как нельзя более удобный случай выявить самым решительным образом отношение русской иерархии к советской власти: кто из епископов высказался бы против директив послания, тот оказался бы сразу и противником воли Патриарха и противником советской власти и подлежал бы непременному аресту и уничтожению; высказавшиеся же за принятие директив послания тем самым официально обязывались бы эти директивы проводить в жизнь. Кто знавал Тучкова и его методы действия, для того не может быть сомнения в том, что, если бы Тучков располагал подписанным Патриархом текстом, он такого случая никогда бы не упустил и непременно обязал бы митрополита Петра уже при выдаче разрешения на это совещание епископов, непременно огласить это послание и запросить собравшихся епископов об их отношении к содержанию этого послания. Если бы митрополит Петр такого обязательства не дал, то и разрешения на собрание не получил бы. Если же бы, дав обязательство, он его не исполнил, то на него и на всех епископов немедленно бы обрушились гнев и решительные репрессии ГПУ. Между тем все епископы разъехались с совещания в полном мире и безопасности, и сам митрополит Петр, в течение по крайней мере двух первых месяцев своего местоблюстительства, явно чувствовал за собой положительное к нему отношение ГПУ и Тучкова. Поэтому можно считать за несомненное: если митрополит Петр на совещании епископов этого послания не огласил, то, значит, Тучков ему такого требования об оглашении не предъявлял; а если Тучков такого требования не предъявлял, то он мог поступить так только по одной-единственной причине: подписи Патриарха под текстом «послания» не было: митрополит Петр этой подписи не получил.

Но Тучков был человеком, способным для достижения поставленной цели не останавливаться и перед обманом; как он поступил в свое время с уже отмененным посланием о новом стиле, как он поступил с неутвержденным проектом Высшего Церковного Управления, так он решается поступить и в данном случае: он решается не подписанный Патриархом проект послания объявить подписанным. На самом совещании епископов этого сделать было, конечно, нельзя; епископы непременно потребовали бы предъявить им оригинал послания с подписью Патриарха. Но у Тучкова было для этого в распоряжении и другое средство – монопольная советская печать. Выждав время, когда архиерейское совещание прошло и почти все участвовавшие на нем епископы разъехались из Москвы, Тучков отправляет текст «послания» в редакцию «Известий» и печатает его в качестве подлинного послания Патриарха Тихона. И вот вся Россия и заграница читают новое «послание Патриарха Тихона», опубликованное самым официальным образом в официальном правительственном органе и объявленное в качестве как бы «завещания»!

Все вышеизложенное, полагаю, позволяет считать за несомненный факт, что митрополит Петр при своем последнем посещении Патриарха подписи под «завещательным посланием» не получил. Есть основания полагать, что митрополит Петр и приезжал-то тогда к Патриарху вовсе не с окончательно приготовленным и оформленным для подписания текстом «послания», а лишь с предварительным черновым его наброском, который мог подлежать только предварительному просмотру и обсуждению на предмет установления и одобрения окончательного и оформленного для подписания текста. Св. Синод мог собраться в спешном порядке в праздник Благовещения только после богослужения и потому не раньше как к вечеру изготовить текст послания. Так как этот текст должен был быть еще согласован с Тучковым, от которого ожидалась возможность и даже неизбежность предложения ряда дополнений и изменений, то этот текст мыслился не как окончательный, а только как предварительный, черновой, и посему не имел официального оформленного вида послания. Он не имел не только никаких подписей, но и даже официального заголовка патриарших посланий:

«Божьей милостью, Тихон, Патриарх Московский и всея России». Об этом самым красноречивым образом свидетельствует одна интересная подробность напечатанного в советских газетах текста «послания». Здесь заголовок «послания» имеет особенность, которая как нельзя ярче проявляет, что эта формулировка заголовка сделана не Синодом, а посторонней рукою: «Божьей милостью, Тихон, Патриарх Московский и всея Российской Церкви». Такой формулировки заголовка Св. Синод в своем тексте никак уже не мог допустить; ее мог допустить только Тучков, но, конечно, только в том случае, если в синодальном тексте не было никакого заголовка (ибо сознательно изменить уже имевшуюся над текстом обычную формулировку заголовка на свою собственную значило бы для Тучкова дать прямой повод к сомнениям в подлинности «послания»). Итак, представленный Тучкову митрополитом Петром синодский текст «послания» имел вид предварительного чернового наброска. Предложенные Тучковым поправки и дополнения к этому тексту митрополит Петр мог сделать во время беседы с Тучковым только на полях рукописи или, вернее всего, в виде нового чернового наброска «послания» и только в таком виде, ввиду краткости позднего вечера времени, представить Патриарху для одобрения или неодобрения. Так как митрополит Петр ездил к Тучкову по поручению Синода и Патриарха, то, наверное, Патриарх с нетерпением ожидал появления к нему митрополита Петра с сообщением о той или другой реакции Тучкова на синодский текст послания. Реакция, по-видимому была крайне резкая и угрожающая, и поправки были предложены самым ультимативным образом. Доклад об этом митрополита Петра произвел на Патриарха, видимо, крайне тяжелое впечатление. Но с поправками Тучкова он решительно не согласился и, надо полагать, возвратил текст «послания» с этими поправками митрополиту Петру для дальнейших переговоров с Тучковым. митрополит же Петр должен был немедленно поехать к ожидавшему его с нетерпением Тучкову и возвратить ему текст послания на предмет этих переговоров. Неожиданная – ночью – кончина Патриарха сорвала план Тучкова. Но синодский текст послания остался у него на руках, и он использовал этот факт для самого беззастенчивого обмана митрополита Петра и прочих членов Синода. Он заявил им, что хочет одобренный Патриархом синодский текст послания напечатать в газетах, и предложил им подписать сопроводительное к этому синодскому тексту послания письмо в редакцию «Известий». Не подозревая обмана и не имея решительного основания возражать против напечатания хотя и не подписанного Патриархом, но, во всяком случае, всецело им на заседании Синода одобренного текста послания, митрополит Петр с другими членами Синода предпочли не вступать в конфликт с Тучковым и подписали это сопроводительное письмо. А Тучков с этим сопроводительным письмом отправил в редакцию уже текст с внесенными сюда собственными поправками. И тут-то наступает для митрополита Петра трагический момент. Тучков требует от него, как и от других членов Синода, согласия не отрицать подлинности напечатанного «послания», угрожая иначе немедленным их арестом и полным разгромом Патриаршего Управления. Перед лицом этих угроз митрополит Петр счел за лучшее уступить, а на вопросы о подлинности послания по большей части отмалчивался и только в редких и крайних случаях (подозревая провокацию) решался и положительно утверждать, что будто бы он сам послал «послание» в редакцию. Между тем та же неправильность в заголовке послания свидетельствует, что митрополит Петр того текста «послания», который был напечатан в «Известиях», не имел в руках: иначе бы он не допустил отправить в редакцию текст с таким явно бросающимся в глаза искаженным заголовком. Что митрополит Петр в действительности не считал напечатанное в «Известиях» «послание» подлинным, это он совершенно ясно проявил уже тем, что это «послание» не было разослано им по епархиям и приходам. Но всего красноречивее проявил он это тем, что в своем первом в качестве местоблюстителя послании от 25 июля 1925 года, касаясь вопроса об отношении Церкви к советской власти и заявляя, что в этом отношении он будет следовать по стопам почившего Патриарха, митрополит Петр, насколько я помню, ни одним словом не сослался прямо, как это было естественно и нужно, на последнее предсмертное послание Патриарха, где как раз и даются директивы по этому вопросу. Это он мог сделать только по той причине, что такого предсмертного патриаршего послания для него не существовало. Конечно, это можно бы было объяснить и тем, что митрополит Петр, признавая содержание «послания» по существу для церковного народа неприемлемым, не хотел скомпрометировать себя перед народом выражением своего с ним согласия. Но если бы «послание» было подлинным, Тучков, конечно, усмотрел бы здесь открытое «контрреволюционное» направление митрополита Петра и ни в коем случае не дозволил бы митрополиту Петру выпустить это свое послание со столь явным игнорированием столь важного для большевистской власти патриаршего «послания». В этом случае, несомненно, и послание митрополита Петра не увидело бы света, и сам митрополит Петр, если бы не был тотчас арестован, то во всяком случае подвергся бы опале со стороны ГПУ; между тем и после опубликования этого послания отношение к нему некоторое время оставалось неизменно положительным. Ясно, что и уклонение митрополита Петра от рассылки «послания» Патриарха Тихона по епархиям и приходам, и прямое умолчание об этом «послании» митрополита Петра было сделано митрополитом Петром с согласия Тучкова, который, ошеломив заграничное общественное мнение дерзкой и крайне рискованной выходкой – опубликованием сфабрикованного им предсмертного «патриаршего послания», считал свое дело уже сделанным и предпочитал теперь более полезным для себя и для дела умолчание. Носились даже слухи, что слишком дерзкая выходка Тучкова не встретила достаточного одобрения со стороны высших кругов советской власти, почему и советские газеты, опубликовав «послание», тотчас приняли тактику полного о нем молчания.

Но еще доказательнее, в смысле неподлинности «послания», является отношение к нему митрополита Сергия. В качестве непременного условия для легализации Патриаршего Управления Тучков потребовал от митрополита Сергия особого послания с ясным, определенным заявлением о его полном признании советской власти и об искреннем расположении к ней. Все это как нельзя более сильно выражено в предсмертном «патриаршем послании». И если бы оно было подлинным, то первое, что должен был бы Тучков потребовать от митрополита Сергия, это то, чтобы он выразил в своем послании свое полное признание этого «патриаршего послания» и изъявление своей верности всем тем директивам в отношении советской власти, какие там даются русской иерархии. Мало того, прямой ссылки на это «послание» и на данные там как бы «патриаршие» директивы безусловно требовало от митрополита Сергия и наличное настроение иерархии и церковного народа. Издавая такое послание, митрополит Сергий хорошо знал, что с мыслями его послания крайне трудно будет примириться и иерархии, и церковному народу и что с их стороны в том или другом объеме, но непременно должны обрушиться на него негодование и создаться резкая оппозиция. И как бы ему было легко отвратить от себя лично это негодование самым решительным образом – ссылкой и прямыми выдержками из «послания» Патриарха, указать, что это, собственно, не его лишь мысли, а мысли самого почившего Патриарха, против авторитета которого должна умолкнуть всякая оппозиция. Но митрополит Сергий в своем известном послании от 29 июля 1927 года явно и решительно уклоняется от какого-либо упоминания об этом «послании» и от ссылок на него, даже в тех случаях, в которых такие ссылки повелительно требовались существом дела. Укажу на несколько мест послания митрополита Сергия.

а) Свое послание митрополит Сергий начинает такими словами: «Одной из забот почившего Святейшего отца нашего Патриарха Тихона перед его кончиной было поставить нашу Православную Церковь в правильные отношения к советскому правительству». Сделав такое заявление, митрополит Сергий, естественно, чувствует безусловную необходимость подтвердить его какими-либо словами самого Патриарха. И, конечно, для этого ему не было ничего проще и доказательней, как сослаться прямо на существование такого предсмертного волеизъявления почившего Патриарха, как предсмертное «послание», где желание «правильных отношений к советскому правительству» в духе митрополита Сергия выражено как нельзя более сильно. Но, вместо того чтобы сослаться на какие-либо слова Патриарха, находящиеся в его предсмертном «послании», митрополит Сергий не находит ничего лучшего, как сослаться на слышанную им когда-то из уст Патриарха в частной, домашней беседе фразу: «Нужно бы пожить еще годика три». Фраза эта сама по себе, конечно, не содержит ничего другого, кроме желания Патриарха «пожить еще годика три». А для чего «пожить» – она не говорит. Митрополит Сергий совершенно произвольно дает этой фразе смысл надежды Патриарха в эти «годика три» установить «правильные отношения к советскому правительству», и так же произвольно утверждает, что эту фразу Патриарх высказал, «умирая». Что эта фраза действительно принадлежит Патриарху, это правда. Но все, кто близко стоял к Патриарху, могут засвидетельствовать, что они эту фразу не раз слышали из уст Патриарха задолго до смерти и совсем в другом, обратном, смысле: этой фразой Патриарх выражал надежду, которой жили все тогда в Советской России, – надежду на скорое падение советской власти, скорое восстановление мирной, нормальной жизни для всех, и прежде всего для Русской Церкви, и желание дожить именно до этого момента. Если бы митрополит Сергий признавал подлинность предсмертного послания Патриарха Тихона, то, конечно, он воспользовался бы соответствующими сильными и вполне доказательными словами этого «послания» и не был бы вынужден ссылаться на не имеющуюся никакого отношения к делу устную фразу Патриарха из области его частных домашних разговоров, выискивая в них смысл совершенно обратный тому, который они в действительности имели в устах Патриарха.

б) В середине послания митрополит Сергий снова ссылается на волю почившего Патриарха: «Теперь, когда наша Патриархия, исполняя волю почившего Патриарха, решительно и безоговорочно становится на путь»… и опять явно уклоняется от ссылки на предсмертное послание, хотя так естественно и необходимо бы было ему к выражению «исполняя волю почившего Патриарха» добавить: «выраженную в предсмертном послании».

в) Возражая против убеждения (которое, как митрополит Сергий хорошо знал, разделялось почти всем народом), что утверждение советской власти является каким-то недоразумением случайным и потому недолговечным, митрополит Сергий имел для себя в предсмертном патриаршем «послании» авторитетнейший аргумент в решительных словах этого документа: «Советская власть – действительно народная, рабочая, крестьянская власть, а потому прочная и непоколебимая»; и если он не счел для себя возможным сослаться на эти как бы патриаршие слова, то, конечно, только потому, что не признавал этого «послания» подлинным.

г) К фразе послания митрополита Сергия – «мы помним свой долг быть гражданами Союза не только из страха, но и по совести, как учит нас апостол» – как бы нужно было для убедительности сделать добавление: как и почивший Патриарх в своем предсмертном послании «молил нас подчиниться советской власти не за страх, а за совесть». Если бы «предсмертное послание» было подлинным, митрополит Сергий едва ли бы упустил сделать такого рода авторитетное для русских людей патриаршее подтверждение своих мыслей.

При более подробном анализе послания митрополита Сергия можно бы сделать еще ряд такого рода сопоставлений с «предсмертным посланием», которые с решительной убедительностью говорят, что митрополит Сергий решительно отрицал подлинность этого «послания» и явно и сознательно игнорировал его. Мог ли допустить это Тучков, если бы патриаршее «послание» было подлинным, если бы он мог предъявить митрополиту Сергию подлинный оригинал послания с подлинною подписью Патриарха? Конечно, нет. В этом случае, конечно, и соглашение с митрополитом Сергием о легализации Патриаршего Управления не состоялось бы, и самое послание митрополита Сергия не увидело бы света. Требовать же и настаивать, чтобы митрополит Сергий оперся в своем послании на документе фальшивом, было уже не в интересах Тучкова. Если бы митрополит Сергий в своем послании обосновал свой новый курс церковной, в отношении советской власти, политики, на директивах этого «послания», то вся энергия церковной оппозиции против этого курса неминуемо сосредоточилась бы на дебатах по вопросу о подлинности этого послания, что было теперь не только не в интересах, но, наверное, и опасно для дальнейшей карьеры слишком смелого большевистского фальсификатора из ГПУ.

Возвращаясь, в заключение, к священному моменту кончины Святейшего Патриарха Тихона, на основании всего вышеизложенного, должно с решительностью отрицать правдивость пущенного народной молвой и нашедшего веру у ряда зарубежных биографов Патриарха Тихона слуха, что будто бы Патриарх Тихон был отравлен агентами ГПУ, а не скончался естественной смертью. Как совершенно очевидно из представленной мною истории происхождения подложного «завещательного послания», ГПУ в лице Тучкова в данный момент было как нельзя более сильно заинтересовано не в смерти Патриарха, а как раз в обратном, в том, чтобы Патриарх был еще хотя бы несколько времени жив, чтобы его еще можно было бы так или иначе принудить подписать желанное советской власти послание. Святейший Патриарх умер естественной смертью, но в то же время и поистине мученической. В течение всего своего семилетнего управления Церковью он постепенно сгорал в огне непрерывных внутренних забот, волнений, мук и страданий за гонимую Церковь. В последний же период его жизнедеятельности, начиная с освобождения из заключения, эти внутренние муки и страдания достигли крайней степени; удар за ударом, которые наносились в этот период его сердцу бесконечными и непрерывными провокационными требованиями и угрозами Церковному Управлению со стороны ГПУ, медленно, но верно сокращали дни его жизни. Последним и окончательным ударом по его многострадальному сердцу было покушение Тучкова самыми настойчивыми угрозами взрыва всего Церковного Управления принудить его согласиться на издание послания в той редакции, которую Патриарх считал для себя решительно неприемлемой. В крайне тяжелом сознании страшной опасности, непосредственно нависшей над Церковью, Святейшему Патриарху понадобилось крайнее напряжение всех душевных сил, чтобы решительно отклонить предъявленное ему требование. Но этого последнего напряжения уже не выдержало осложненное в своей деятельности, больное грудной жабой сердце, и он скончался блаженной кончиной великого страдальца за Русскую Церковь.