Чтение онлайн

В результате своего просчета советская власть очутилась перед совершенно неожиданным для нее фактом: подавляющая масса верующего народа открыто приняла освобожденного Патриарха как своего единственного законного главу и руководителя, и Патриарх предстал пред глазами советской власти не как возглавитель какой-то незначительной кучки верующих, а в полном ореоле фактического духовного вождя верующих народных масс. Опираясь на данное ему, хотя и устно, разрешение свободной церковной деятельности, Патриарх начал организовывать Церковное Управление: созвал временный Святейший Синод из трех архиереев: епископа Илариона, архиепископа Серафима Тверского (Александрова) и Тихона Уральского – и восстановил деятельность прежнего состава Московского Епархиального Совета под председательством профессора протоиерея В. Виноградова, принимавшего также участие и в некоторых важнейших заседаниях Святейшего Синода. Но так как советская власть уже признала законным церковным управлением всей Русской Православной Церкви самозванное обновленческое церковное управление, то это Патриаршее Управление, с точки зрения советской власти, являлось нелегальным контруправлением, не имеющим права на существование, а сам Патриарх в официальных советских органах печати «Известия» и «Правда» именовался уже «бывшим Патриархом». Это «нелегальное» Патриаршее управление советская власть не решилась ликвидировать, с одной стороны, в силу данного Патриарху устного обещания свободы церковной деятельности, а с другой стороны, чтобы не скомпрометировать себя в глазах Западной Европы, внимательно следившей за той свободой, которую советская власть дала Патриарху в угоду общественному мнению европейских народов. Однако и примириться с фактом возрождения и укрепления патриаршей власти Патриарха Тихона советская власть никак не хотела и потому начала в лице начальника церковного отдела центрального ГПУ Тучкова скрытую закулисную, но беспрерывную подрывную работу, с целью взорвать патриарший авторитет и Патриаршее Управление изнутри. Отношение Тучкова к Патриаршему Управлению – это было нечто вроде игры кошки с мышкой. С одной стороны, он дает постоянно чувствовать Патриаршему Управлению то, что оно и без того хорошо чувствовало и сознавало, а именно: что оно – нелегальная организация, не имеющая в Советской России права на существование, и потому в любой момент ГПУ при малейшем неудовольствии может это управление закрыть и всех членов его переарестовать. А с другой стороны, тот же Тучков ультимативно предъявляет к нему требования о проведении в церковную жизнь различных мероприятий, и притом таких, проведение которых равносильно было актам сознательного саморазвала, самоуничтожения. Каждое такое требование сопровождалось обещанием дарования легализации в случае исполнения и угрозами разгона, уничтожения органов Церковного Управления и ареста всех его членов – в случае неисполнения. Под постоянным гнетом таких неприемлемых к исполнению требований ни один член Патриаршего Управления, идя утром в Управление, не мог быть уверен, что он не будет там арестован за участие в нелегальном учреждении или что он не найдет патриаршее помещение уже запечатанным. Под таким же страхом находились и все посетители Патриаршего Управления. Помимо того, Тучков время от времени вызывал к себе в помещение ГПУ то одного, то другого члена Управления, а прежде всего архиереев, и требовал от них согласия на проведение того или другого его требования, и в случаях несогласия арестовывал на одну, две или три ночи. И такая игра «кошки с мышкой» с Патриаршим Управлением продолжалась до самой кончины Патриарха.

Среди длинного ряда намеренно разрушительных для церковной жизни патриаршей церкви требований Тучкова должно отметить прежде всего требование введения «поминовения властей» за богослужениями и требование введения в церковную жизнь нового стиля.

Ультимативное требование о введении в богослужение поминовения советской власти было предъявлено Святейшему Патриарху со стороны ГПУ и, в частности, со стороны тогдашнего вершителя судеб Русской Церкви Тучкова почти тотчас же по освобождении Патриарха, с мотивировкой, что так как организованное Патриархом Церковное Управление и вся связанная с ним организация патриаршей церкви является нелегальной, то она может быть до некоторой степени еще терпима при непременном условии формального признания Патриархом советской власти de jure, а не de facto лишь (каковой позиции Патриарх почти открыто держался до его ареста в мае 1922 года). Актом такого формального, открытого и прямого признания советской власти de jure и должен был быть, по мысли Тучкова, акт издания патриаршего указа о введении поминовения властей за богослужением. Конечно, в таком акте признания советской власти de jure со стороны Патриарха эта власть не имела ни малейшей внутренней нужды (в смысле ее устойчивости), но она хотела этим актом самым решительным и окончательным образом скомпрометировать Патриарха политически – как на внешнем фронте, среди русской эмиграции, так, особенно и прежде всего, среди того церковного народа, который теперь снова встал под церковное водительство Патриарха. Этот акт, по расчетам ГПУ, должен был решительно отпугнуть, оторвать народ от Патриарха политически, а через то, как оно было убеждено, и религиозно-церковно.

В свою очередь, Патриаршее Управление хорошо понимало не только эту сторону дела, но еще и другую, не менее опасную – ту крайнюю остроту горечи оскорбленного религиозного чувства верующих, которое не могло примириться с упоминанием за богослужением, и тем самым с церковным санкционированием, безбожной советской власти. К тому же этим упоминанием у богослужения отнималось еще нечто дорогое для угнетенного народного сердца: здесь, в стенах храма, за богослужением, где все оставалось неизменно по старине, русский человек чувствовал себя доселе как бы на блаженном острове (единственном только во всем царстве советского режима), на который еще не проник вовсе этот режим. Здесь русский человек отдыхал душою не только религиозно, но и от всех кошмарных условий и впечатлений жизни под коммунистическим режимом. Здесь для него был драгоценный остаток другого мира – мира Святой Руси. Введение в богослужение упоминания советской власти означало «ложку дегтя в бочку меда». Таким образом, введение этого поминовения в богослужение угрожало Патриаршей Церкви глубоким потрясением как чувства народной привязанности к Патриарху (а на нем-то главным образом держалась внутренняя незыблемая спайка всего организма Патриаршей Церкви), так и особенно тяготения верующих людей этой эпохи русской жизни к богослужению вообще и, в частности, к богослужениям именно в храмах Патриаршей Церкви, где, в противоположность обновленческим храмам, религиозное чувство не было доселе оскорбляемо каким-либо проявлением общности с безбожной властью.

Но требование об издании указа о поминовении советской власти было поставлено Патриаршему Управлению ультимативно и настойчиво-решительно. Положение для Патриаршего Управления создалось крайне критическое. Отказаться от исполнения этого требования ГПУ означало в глазах советской власти открытый отказ от признания советской власти de jure, в то время как такое признание, хотя и подневольное, было уже дано всеми слоями русского народа и западноевропейскими державами. А с таким отказом Патриаршее Церковное Управление и вся патриаршая церковная организация, как нелегальная, теряли всякое право на какую-либо терпимость со стороны советской власти. Не было никакого сомнения, что в результате этого отказа должен неминуемо последовать полный разгром Патриаршего Управления в центре и на местах и насильственное возвращение всей церковной организации – большевистским кровавым террором – под ненавистное иго обновленческого церковного управления, от которого только что избавились приходы и епархии с освобождением Патриарха и организацией им своего законного Церковного Управления. Нужно было спасать Церковь от нового обновленческого ига, сохранить ее под управлением Патриарха. В такой критической ситуации Патриарх вынужден был дать ГПУ принципиальное согласие на издание указа о поминовении советской власти за богослужением.

Патриаршему Управлению теперь выпала трудная задача – выработать такую формулу поминовения, которая бы менее всего претила религиозным и политическим чувствам молящегося народа, и в то же время была приемлема и для советской власти. Над этим особенно много потрудился епископ Иларион. Форма поминовения царской власти имела личный характер (имя Государя). Формуле поминовения советской власти решено было дать характер безличный: поминовение «власти» вообще, без имен ее носителей. Формула поминовения царской власти заключала в себе поминовение именно верховной власти. В новую формулу вносится поминовение просто «властей», каковое понятие обнимает не верховную лишь власть, но все вообще «власти» в государстве сверху донизу, носителями которых были не только безбожные коммунисты, но и тайные верующие христиане (подобно как в евхаристической молитве Василия Великого – «помяни, Господи, всякое начало и власть, и иже в палате братию нашу»). Но самое главное – в формуле царского поминовения ясно выражалось моление о благоденствии власти: «о еже покорити под нози его всякого врага и супостата». В новой же формуле не было никакого дополнительного выражения, которое бы указывало, о чем, собственно, нужно молиться при поминовении «властей» – об их ли благоденствии, или же их вразумлении и обращении на путь истины (подобно как в евхаристической молитве Василия Великого: «возглаголи в сердца их благая о Церкви Твоей и всех людей Твоих благия во благости соблюди, лукавыя – благи сотвори»), или же, наконец, об избавлении от нее. На сугубой ектении в формулу поминовения внесены были слова евхаристической молитвы св. Василия: «да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте». Но и это дополнение нисколько не определяло, о чем, собственно, нужно молиться в отношении «властей», чтобы верующие имели «тихое и безмолвное житие». Одним словом, выработана была формула поминовения «властей» без выражения какого-либо – положительного или отрицательного – отношения к ним: «о стране Российской и о властех ее».

К счастью, этих внутренних тенденций новой формулы Тучков не заметил, но зато он заподозрил здесь другую тенденцию, в которой епископ Иларион и Патриаршее Управление здесь были вовсе неповинны. Ознакомившись с формулой, Тучков в самой резкой форме поставил Патриаршему Управлению вопрос: «А почему здесь не отмечено, что дело идет именно о советских властях?! А может быть, вы здесь разумеете и приглашаете молиться о ваших белогвардейских властях… о (Вел. Князе) Николае Николаевиче и его приспешниках?!» Тучков категорически потребовал вставить в формулу слово «советских»… «о стране Российской и о советских властях ее». Требование это было решительно неприемлемо для Патриаршего Управления, так как более одиозного и нетерпимого для слуха молящихся слова трудно было и придумать. Но в то же время нелегко было и придумать достаточно убедительные для Тучкова возражения против вставки этого слова. Однако после длинных переговоров такое возражение было найдено: епископу Илариону удалось наконец убедить Тучкова, что слово «советский» никак нельзя вставить в богослужебную формулу потому, что это слово «русское», а все богослужение в Патриаршей Церкви, согласно нерушимому закону (который дерзнули нарушить обновленцы) Русской Церкви, совершается на славянском языке. На этот довод Тучков в конце концов сдался. «Ну так и быть, – заявил он патриаршей делегации, – пусть будет по-вашему: мы во внутренние порядки ваших культовых отправлений вмешиваться не желаем».

Согласованная таким образом с Тучковым формула поминовения властей была принята особым постановлением Святейшего Синода и разослана указами к исполнению по всем епархиям и приходам, а также была обнародована Тучковым и через советские газеты.

Добившись этого акта, Тучков считал свою цель дискриминации Патриарха уже достигнутой и мало интересовался, насколько разосланные Патриаршим Управлением об этом указы в действительности исполняются на местах, в приходах. Видимо, он интересовался и до некоторой степени следил за исполнением этих указов только при патриаршем и отчасти архиерейских служениях, за которыми, как правило, всегда присутствовали специальные агенты ГПУ. И, видимо, также никаких инструкций от него в этом направлении органы ГПУ на местах не получали. Во всяком случае, не было известно ни одного случая, чтобы где-либо органы ГПУ привлекли кого-либо из духовенства к ответственности за непоминовение властей. В свою очередь, Патриаршее Управление, конечно, не имело никакого желания следить за исполнением этих указов. Вследствие этого акт введения поминовения властей за богослужением прошел для верующего народа совершенно безболезненным образом. Народ отнесся к этому акту совершенно спокойно, понимая, что Патриарх принужден был здесь уступить только ради бытия патриаршей Церкви. Но, конечно, слышать за богослужением эту формулу с напоминанием о безбожной власти всем было крайне неприятно. Остроумные приходские диаконы нашли исход – вместо выражения: «О стране Российской и властех ее» они стали употреблять созвучное выражение – «и областех ее». В других местах стали употреблять эту формулу только однажды за богослужением, и именно на начальной великой ектении, когда в храме бывает налицо еще очень мало богомольцев. В иных местах стали употреблять эту формулу не каждый день и не за каждым богослужением. А затем постепенно поминовение властей в приходских храмах, по крайней мере в Московской епархии, незаметно почти совсем прекратилось и сохранилось только при патриарших и отчасти архиерейских служениях. Так кончилось дело только потому, что в этот момент ГПУ заинтересовано было только самым актом постановления о введении в богослужения поминовения советской власти как актом, который должен политически дискриминировать Патриарха и Патриаршее Управление в глазах церковных русских людей и тем взорвать единство Патриаршей Церкви. Не добившись же этой цели путем указанного акта, советская власть тотчас делает новую попытку взорвать Патриаршую Церковь изнутри: она предъявляет требование о введении в церковную жизнь нового стиля.

Введение Святейшим Патриархом нового стиля в церковную жизнь и быстрая его отмена представляют собою для Запада крайне загадочный факт. Было немало попыток его объяснения, но все они представляют собою лишь теоретические предположения, исходящие из европейских условий церковной жизни и вовсе не соответствующие тому, что в действительности было и представимо только в советских условиях жизни Церкви.

Новый стиль – это чисто большевистское нововведение на Руси и для народного сознания как бы большевистская печать или эмблема большевистского режима на всем течении русской земли. Поэтому новый стиль был воспринят русским народом как столь же одиозное явление, как и самый большевистский режим. Но в гражданской жизни введение этого стиля было малочувствительно для народных масс: для них это было только переименование одних чисел месяца в другие и, таким образом, некоторое, так сказать, арифметическое затруднение. Совсем другое означало для народа введение нового стиля в церковную жизнь. Здесь это означало коренную ломку всего его исторически сложившегося церковного быта и бытового мировоззрения. Поэтому если бы введение нового стиля в церковную жизнь последовало даже в царское время и за авторитетом священной власти Государя, то и тогда это вызвало бы в народных массах весьма настойчивую оппозицию и, быть может, новый раскол «старостильников». Но в данный момент новый стиль являлся для верующего русского народа как бы «антихристовой печатью», печатью безбожной тирании большевизма, и введение его в церковную жизнь воспринималось верующим сердцем как большевизация церковной богослужебной жизни. Мало того, так как после ареста Патриарха введение нового стиля в церковную жизнь учинило самозванное обновленческое церковное управление, которое справедливо рассматривалось всеми как церковное разветвление, или, так сказать, alter ego ненавистного большевистского ГПУ, то новый стиль стал для народного сознания столь же ненавистной эмблемой ненавистных обновленцев, и введение его в церковную жизнь Патриаршей Церкви должно было неминуемо быть воспринято верующим сердцем как оскорбительная для него «обновленизация» Патриаршей Церкви, как потрясающий знак того, что и Патриаршая Церковь пошла по пути обновленчества.

Ввиду этого введение нового стиля для Патриаршей Церкви означало не что иное, как мероприятие неминуемого саморазвала, и поэтому на настойчивое требование советской власти введения в церковную жизнь нового стиля Патриарх в течение двух-трех месяцев отвечал категорическим отказом. Советская власть для своего требования представляла довольно сильную мотивировку государственно-хозяйственного характера: рабочие-де фабрик и заводов празднуют и не работают в великие церковные праздники по новому стилю (тогда большевики еще сохраняли эти праздники в своем законодательстве), но когда эти праздники наступают и по старому стилю, они массовым образом самовольно уклоняются от работы в эти дни: для государства получается громадный хозяйственный ущерб. Но и Патриарх имел со своей стороны не менее сильный аргумент для своего отказа: введение нового стиля означало откол Русской Церкви от всей Восточной Православной Церкви, от единства церковной жизни со всеми восточными патриархами и поместными церквами. И пред силой этого аргумента советская власть сочла за нужное отступить. Но ненадолго.

В том же 1923 году произошло в жизни Восточной Православной Церкви событие, которое дало советской власти возможность устранить в сознании Патриарха и Патриаршего Управления этот, казалось, непреодолимый против нового стиля аргумент, именно: «Всеправославный церковный конгресс» в Константинополе под председательством тогдашнего Константинопольского Патриарха Василия. На этом конгрессе, как известно, большинством было принято решение ввести новый стиль в богослужебную жизнь Православной Церкви. Советская власть постаралась заполучить от Патриарха Василия официальную копию этого постановления и вручила его Патриарху Тихону, но, конечно, намеренно не сообщила, что это постановление конгресса фактически было принято не всеми Восточными Патриархами и Патриархатами. Патриаршее же Управление, оторванное от каких-либо прямых сношений с прочими поместными Церквами, не имея возможности получения каких-либо и каким-либо образом известий о церковной жизни за пределами Советской России, ничего вообще об обстоятельствах, связанных с этим конгрессом, не знало. Вследствие этого и Патриарх, и Патриаршее Управление, получив официальную копию означенного постановления, почувствовали себя перед угрозой двух чрезвычайных опасностей. С одной стороны, они лишились единственного веского в глазах советской власти аргумента против нового стиля – ссылки на православный Восток и всю Православную Церковь – и теперь остались безоружными против обвинения, что они отказываются от введения нового стиля исключительно по «контрреволюционным» мотивам. С другой стороны, встала другая, и еще более грозная, опасность – и уже чисто церковного характера: опасность отрыва Русской Церкви от единства церковной и богослужебной жизни со всей остальной Православной Церковью, которая, как вытекало для Патриаршего Управления из текста постановления Всеправославного Конгресса, уже приняла новый стиль, и этот стиль теперь мог быть законно представлен и верующему русскому народу не как безбожный и обновленческий, а как освященный авторитетом всей Православной Церкви. Под угрозой этих двух серьезнейших опасностей и опираясь на мнимо общецерковный авторитет конгресса, Патриарх и Патриарший Синод в сентябре 1923 года постановили неотложно принять новый стиль в церковную жизнь, но ввести его так, чтобы предстоящий Рождественский пост фактически обнимал полностью законный срок – 40 дней и поэтому фактически начался 15 ноября уже по новому стилю (2 ноября по старому).

По поручению Патриарха епископ Иларион составил соответствующее патриаршее послание, где введение нового стиля мотивировалось ссылкой на постановление Всеправославного Конгресса, возглавленного Константинопольским Патриархом, и необходимостью сохранять единство богослужебной жизни со всей Православной Церковью, уже принявшей новый стиль. Опубликование этого патриаршего послания последовало 1 октября ст. ст., в праздник Покрова Божией Матери при патриаршем служении в Московском Покровском монастыре. До самого момента «запричастного стиха» никто из сослуживших Патриарху не знал, кому он поручит прочтение своего послания. Все полагали, что громогласному протодиакону. Но вот Патриарх вдруг подозвал старейшего по положению из сослуживших ему иереев – председателя Епархиального Совета проф. протоиерея Виноградова и, вручив ему рукописный (единственный в этот момент) текст послания, предложил ему тотчас прочесть послание перед народом. Обладая слабым голосом, отец Виноградов пытался отказаться, ссылаясь на то, что при слабости голоса и плохой акустике громадного храма мало кто услышит его чтение. Но Патриарх с обычной ему улыбкой возразил: «Ну это ничего, ничего, прочитайте вы, прочитайте». В результате недостаточно громкого чтения отца Виноградова только передние ряды богомольцев могли, и только частично, расслышать кое-что из послания; до подавляющей же массы богомольцев долетали только отдельные слова, из которых она могла лишь понять, что речь идет о новом стиле; а что именно о нем здесь возвещалось – осталось для нее неясным. Может быть, и даже вернее всего, благодаря именно этому народная масса, переполнявшая храм, никак не реагировала на послание ни в храме, ни около него. Но некоторые из духовенства за последовавшей после богослужения торжественной трапезой шутя говорили отцу Виноградову: «Ну, хорошо, что вы так читали, что трудно было расслышать и понять, а то нашлось бы немало ревнителей старого стиля, которые вас непременно побили бы, считая, что вы от себя это читали». После, в частной беседе, он спрашивал Патриарха: «Почему вы настаивали, чтобы я именно читал ваше послание, тогда как вы хорошо знаете, что у меня голос слишком мало подходит для такого всенародного чтения?» Патриарх с улыбкой ответил: «Это ничего, ничего… Вы не беспокойтесь об этом». Впечатление было такое, что и сам Патриарх опасался нежелательной реакции на послание из среды присутствовавшей в храме народной массы.