Чтение онлайн

Не обошлось, однако же, дело и без очень серьезной репрессии со стороны Тучкова. Из выступления председателя Епархиального Совета о. Виноградова на заседании Синода он заключил, что оппозиция против принятия Красницкого в состав Патриаршего Управления гнездилась именно в Епархиальном Совете и что последний является очень серьезным фактором, препятствующим осуществлению его разрушительных планов и предложений. Поэтому он после ликвидации у Патриарха дела Красницкого потребовал от Патриарха в ультимативной форме немедленного закрытия Московского Епархиального Совета как нелегально существующего, а в то же время оказывающего «вредное для нас» (большевиков), как он выразился, влияние и на Патриарха, и на митрополита Петра. Патриарху пришлось уступить, т. к. в противном случае все члены Епарх. Совета все равно немедленно были бы арестованы и отправлены в концентрационные лагеря.

На последние часы жизни и деятельности Святейшего Патриарха Тихона падает темная и скорбная тень от напечатанного в советских газетах через неделю после его кончины документа с наименованием «Завещательное послание патриарха Тихона», помеченное днем его кончины – 7 апреля 1925 года.

В этом документе Патриарх делает новый и на этот раз уже крайний шаг на пути примирения с советской властью: если в «покаянном обращении» к Верховному трибуналу при своем освобождении из заключения в 1923 году он объявил, что отныне он уже «не враг советской власти», то теперь всем содержанием «послания» он объявляет себя уже положительно другом и сторонником этой власти и призывает быть такими же друзьями и сторонниками советской власти и всех архипастырей, пастырей и пасомых Русской Церкви в пределах Советского Союза, убеждая их подчиняться этой власти «не за страх, а за совесть» и угрожая в противном случае архипастырям и пастырям устранением «в каноническом порядке от управления и преданием церковному суду». Если Святейший Патриарх решительно отказывал советской власти в ее постоянном, настойчивом требовании предпринять какие-либо репрессивные меры против заграничных русских иерархов и духовенства, а тем более с возмущением отвергал всякую мысль о заочном осуждении их церковным судом и был настолько тверд в этом своем настроении, что его ни в малейшей степени не прельщало обещание дарования за это легализации патриаршей Церкви и Патриаршего Управления, то теперь в этом «послании» Патриарх объявляет заграничных иерархов «чуждыми» себе, осуждает их деятельность как вредную, призывает их прекратить ее и даже вернуться на родину, угрожая заочным расследованием их деятельности и заочным осуждением церковным судом.

Но все, кто, как и я, имели счастье часто вести с Патриархом личные беседы по разным церковно-общественным вопросам, могут свидетельствовать, что Патриарх никогда ни единым словом не высказывал ни малейшего осуждения заграничным иерархам и духовенству, равно как не проявлял ни малейшей тени симпатии к советской власти или хотя какого-либо одобрения какого-нибудь из ее мероприятий. При всех беседах с Патриархом до последнего дня его жизни Патриарх исходил всегда из молчаливого, но совершенно определенного и нескрываемого представления, что советская власть есть чуждая для русского народа.

Неудивительно поэтому, что первой реакцией на появление этого «послания» через неделю после смерти Патриарха, и притом только именно в советских газетах, и внутри Советской России – в кругах, близких Патриарху, и за границей, и прежде всего в Св. Синоде Зарубежной Русской Церкви – было признание полной подложности этого «послания», мнение, что большевики полностью сочинили это послание, и притом после смерти Патриарха.

Но против такого предположения решительно говорит все построение послания. «Послание» названо в газетах «завещательным», а между тем поводом к написанию этого послания Патриарх здесь объявляет не ожидание своей кончины, а, наоборот, свое выздоровление и намерение снова вступить в непосредственное управление Церковью; и далее в послании говорится о планах Патриарха, собирающегося жить и действовать, а не умирать. Если бы большевики полностью сочинили это «послание» после смерти Патриарха и именно как завещательное, предсмертное, то ставить в нем Патриарха в такой ситуации было бы, с советской стороны, совершенно бессмысленно и даже шло бы прямо вразрез с даваемым «посланию» назначением «завещания». Поэтому, как более естественное, явилось другое предположение, что большевики сочинили полностью это «послание» и принудили Патриарха подписать его в больнице в последние часы его жизни, причем принуждение это было не физическое, а моральное, и даже при посредстве митрополита Петра. Такого мнения держится автор книги «Каноническое положение Высшей Церковной власти в СССР и за границей» прот. М. Польский и подавляющее большинство авторов различных статей, посвященных памяти Патриарха Тихона (за исключением предположения о. Польского о причастности к этому митрополита Петра). Если первое предположение имеет против себя вышеуказанное сильное возражение во всем построении послания, то второе оставляет все же темную тень на нравственном облике Патриарха: находясь в совершенно спокойных внешних условиях больничного режима, он не нашел в себе достаточно силы воли, чтобы противостоять только простому психическому давлению на него и за несколько часов до смерти в полном сознании подписал документ, совершенно чуждый его убеждениям.

К утешению всех почитателей памяти Святейшего Патриарха я могу представить некоторые данные и соображения, которые, по моему мнению, окончательно снимают эту скорбную тень с последних часов жизни Святейшего Патриарха.

По напечатании «послания» в официальном советском органе «Известия» митрополит Петр на обращаемые к нему недоуменные вопросы не только никогда не отрицал подлинности патриаршего послания, но положительно это утверждал, отвечая, что послание он «сам лично получил из рук Патриарха» и сам лично, с согласия остальных двух членов Патриаршего Синода (митрополитов Тихона Уральского и Серафима Тверского) направил в редакцию «Известий» для напечатания, конечно, с ведома и разрешения начальника церковного отдела ГПУ Тучкова. Оба члена Синода подтверждали это заявление. Но это заявление митрополита Петра и двух других митрополитов требовало непременного объяснения: почему же они не опубликовали это послание Патриарха вместе с опубликованием завещательного распоряжения Патриарха о местоблюстительстве, а главное, почему они не опубликовали это послание на состоявшемся в день погребения Патриарха вечером грандиозном совещании около 60 епископов, участвовавших в погребении Патриарха и собравшихся для соборного утверждения завещательного распоряжения Патриарха о местоблюстительстве?! Ведь в «послании» даются от имени Патриарха чрезвычайно важные директивы, именно всей русской иерархии, и где, как не на этом чрезвычайном собрании почти всего наличного епископата патриаршей Церкви, было для митрополита Петра и Синода самое подходящее место ознакомить епископат с этими директивами и получить, в свою очередь, от епископата указания о порядке выполнения этих директив? Между тем митрополит Петр и Синод совершенно умолчали на этом совещании о существовании столь важного и касающегося всей иерархии документа и только после совещания объявили о его существовании и притом таким необычайным путем – напечатанием в «Известиях». От разъяснения этого недоумения все три митрополита под разными предлогами уклонялись, да и редко кто решался ставить такой неделикатный вопрос митрополиту Петру, догадываясь, что здесь так или иначе замешано ГПУ, о закулисных действиях которого сообщать что-либо со стороны митрополитов было бы делом крайне опасным. Но лет через пять после смерти Патриарха, когда митрполит Петр давно был в далекой ссылке, в период управления уже митрополита Сергия, в Москву, в Патриархию, явился из-за границы чрезвычайно важный гость, на вопросы которого не дать ответа уже было нельзя. То был высокопочтенный митрополит Литовский Елевферий. С разрешения советской власти он пробыл в гостях в Патриархии целую неделю (больше недели сов. власть решительно не дозволила). Свои впечатления митрполит Елевферий изложил в небольшой книжке (в двух частях) под заглавием «Неделя в Патриархии». Книга эта поражает той наивной, почти детской доверчивостью, с какой заграничный иерарх, незнакомый с условиями советской жизни и психологией подсоветских церковных деятелей, и к тому же человек чистой и открытой души, взирал на искусственно, специально для показа ему, созданные фикции свободной жизни и свободного Церковного Управления. Ему и на мысль не приходит, чтобы так гостеприимно принимающие его члены Синода, русские иерархи, могли почему-либо на его вопросы об условиях и обстоятельствах церковной и их личной жизни давать ответы не те, которые они хотели бы ему дать, а те, которые угодны ГПУ (агенты которого, как они хорошо знали, в той или другой форме, непременны всюду и везде в Патриархии). И вот, не подозревая всей крайней щепетильности своего вопроса, митрополит Елевферий просит у членов Синода объяснить ему происхождение послания 7 апреля 1925 года и, конечно, причину его столь позднего появления. Ему отвечает митрополит Серафим (Александров), как единственный оставшийся член Синода того состава, который был в момент смерти Патриарха. Он сообщает митрополиту Елевферию приблизительно следующее: митрополит Петр при своем последнем посещении Патриарха получил от него два запечатанных пакета, из которых в одном, как оказалось, находилось завещательное распоряжение о местоблюстительстве, а в другом – это самое «послание». Возвратившись домой, митрополит Петр вскрыл один из этих пакетов, как раз именно тот, в котором находилось завещательное распоряжение о местоблюстительстве, а другой пакет, в котором находилось «послание», случайно в этот момент не вскрыл, а затем, вследствие многоразличных хлопот, обрушившихся на него в связи с неожиданной смертью Патриарха и его погребением, и вовсе забыл о нем, а вспомнил уже только через несколько дней после погребения, освободившись от связанных с ним трудов и забот. И только теперь, вскрыв пакет и найдя неожиданную находку – патриаршее «послание», и притом чрезвычайной и церковной, и политической важности, немедленно предъявил его в ГПУ Тучкову, а тот предложил митрополиту Петру это «послание» немедленно отправить в редакцию «Известий», что митрополит Петр, после совещания с другими членами Синода и с их согласия, и сделал». Митрополит Елевферий отнесся к этому повествованию с полным доверием и вполне им удовлетворился. Но достаточно было с его стороны только немного критического подхода, чтобы почувствовать крайнюю неправдоподобность этого повествования.

Прежде всего, совершенно невозможная вещь, чтобы Патриарх, передавая митроплиту Петру два запечатанных пакета с документами чрезвычайной важности, не сообщил ему, что именно в этих пакетах находится, а митрополит Петр, зная о чрезвычайной важности этих обоих документов, об одном из них забыл. Далее, совершенно невозможная вещь, чтобы оба пакета Патриарх передал митрополиту Петру в запечатанном виде. Ведь если Патриарх и имел основание передать в запечатанном конверте свое завещательное распоряжение о местоблюстительстве (с тем чтобы этот конверт был вскрыт только после его кончины, немедленного наступления которой Патриарх в тот момент совсем не ожидал), то передавать митрополиту Петру в запечатанном конверте и без всякого объяснения, что в нем находится послание, которое надлежало митрополиту Петру немедленно опубликовать, Патриарх не имел ни малейшего основания: это был бы акт совершенно бессмысленный, а Патриарх, как известно, до самой кончины сохранял ясность ума и рассудка. Затем, крайне изумительно, что из двух запечатанных пакетов неизвестного содержания митрополит Петр «случайно» вскрыл именно тот, который был ему неотложно необходим (с завещательным распоряжением о местоблюстительстве), а не тот, где находилось послание. И, наконец, крайне невероятно, чтобы митрополит Петр, вскрыв первый пакет и увидев там документ, дающий директивы на случай смерти Патриарха, нисколько не заинтересовался: а не находится ли в другом пакете что-либо дополнительное и разъяснительное к этому документу?! А в таком случае он, конечно, никак бы не «забыл» немедленно вскрыть и второй пакет.

Все повествование митрополита Серафима имеет совершенно откровенный характер малоправдоподобной сказки. Но, рассказывая митроплиту Елевферию эту сказку, такой опытный дипломат, как митрополит Серафим, рассчитывал вовсе не на простодушную доверчивость своего собеседника, а, наоборот, на его дипломатическую прозорливость и догадливость: явная неправдоподобность рассказа должна была дать почувствовать митроплиту Елевферию, что его собеседник, при всем своем желании, не считает для себя возможным даже прямо сознаться, что он не в состоянии правдиво ответить на поставленный ему заграничным гостем вопрос и поведать настоящее происхождение и цену послания. Зная психологию митроплита Серафима, можно быть уверенным, что в настоящую историю происхождения послания митроплит Серафим не посвятил полностью ни других членов составленного митроплитом Сергием Синода, ни самого митрполита Сергия. Но для них всех внутренний смысл неправдоподобного рассказа митрополита Серафима был совершенно ясен: «дело с посланием происходило при непосредственном участии ГПУ – Тучкова, а как именно – отвечать на этот вопрос митрополит Серафим правдиво не может, не рискуя своей жизнью. Да для них этот вопрос и не имел особой практической жизненной важности, т. к. каждый из них, равно как и весь епископат, и духовенство, и верующий народ, не имели ни малейшего сомнения в том, что «послание» ни в какой степени не выражает истинной воли и взглядов покойного Патриарха.

Митрополит Петр, если бы действительно получил из рук Патриарха в предсмертные часы последнего подписанное Патриархом «завещательное послание», ни в коем случае не мог бы тотчас же о нем «забыть»; а если бы и сознательно хотел бы забыть, то этого не дозволил бы ему сделать тот же вершитель судеб русской церкви того времени – Тучков. Ведь это «послание» являлось как раз тем актом, которого Тучков, то решительно и ультимативно, то, отвлеченный проведением той или другой новой в отношении Патриаршего Управления провокации, менее настойчиво, но непрестанно добивался от Патриарха с самого момента его освобождения из заключения – актом объявления себя положительно другом и сторонником советской власти – с одной стороны, и согласия на заочный суд и осуждения заграничной русской иерархии – с другой.

Исчерпав все возможные другие способы и приемы провокации, Тучков в последние месяцы жизни Патриарха снова с самой решительной настойчивостью повел атаки на Священный Синод, с целью заставить его добиться у Патриарха этого желательного ему акта в форме соответствующего послания. Насколько ультимативно и настойчиво немедленно требовал этого Тучков в последние дни жизни Патриарха, достаточно свидетельствует тот малоизвестный факт, что больной Патриарх в самый день своей смерти, и притом в великий праздник Благовещения, был принужден поехать на экстренное заседание Священного Синода, созванное именно, специально для выработки проекта соответствующего послания. Выработанный таким образом проект послания митрополит Петр поспешил немедленно свезти для согласования к Тучкову и именно от последнего и явился с этим «исправленным» проектом в больницу к Патриарху в последние часы его жизни. Я имею сведения из самого достоверного источника, что Патриарх встретил этот «исправленный» Тучковым проект решительным неодобрением.

Дело в том, что во время этой последней беседы митрополита Петра с Патриархом в соседнем с больничной комнатой Патриарха помещении находилось одно очень близкое к Патриарху и патриаршему окружению лицо (кто именно это был и по какой причине, я здесь не могу сообщить, так как это лицо, возможно, еще живо и находится в пределах досягаемости советской власти). От него я непосредственно, лично слышал приблизительно следующее: «Находясь в соседнем помещении, я слышал, как вошел в комнату Патриарха митроплит Петр и затем что-то обычным своим голосом или читал, или докладывал Патриарху. О чем читал или докладывал митрополит Петр, я не слыхал, да и не старался вслушиваться, т. к. ничего необычного в этом визите митроплита Петра к больному Патриарху не представлялось для меня. Но только я слышал, как Патриарх несколько раз, и притом в несколько раздраженном, повышенном тоне прерывал доклад митрополита Петра замечанием – «я этого не могу». И из этого я заключил только, что то, что читал или докладывал митрополит Петр Патриарху, встречено было последним решительно неодобрительно. Когда митрополит Петр вышел из комнаты Патриарха, с Патриархом вскоре сделалось дурно и началось предсмертное состояние».

Это повествование очевидца, которого я хорошо знал и которому, безусловно, доверяю, прежде всего снимает с митрополита Петра всякую тень возводимого на него без всякого основания тяжелого обвинения, что он будто бы «в бурной предсмертной беседе с назойливостью вырвал у Патриарха подпись под указанным документом». В зарубежной печати выдвигалось это обвинение и даже сообщалось, что будто бы епископат знал об этой бурной предсмертной беседе митрополита Петра и не одобрил за его «назойливость». Спрашивается: если и допустить, что митрополит Петр действительно вел эту «бурную, назойливую беседу», «вырывая» у Патриарха подпись, то можно ли допустить, что сам митрополит Петр стал бы рассказывать архиереям или кому-либо об этом крайне предосудительном характере своего последнего объяснения с Патриархом?! Конечно, нет. А ведь никаких свидетелей этой беседы (кроме вышеупомянутого мною лица), которые бы могли сообщить об этом, не было! Откуда же мог бы узнать о «бурном, назойливом характере» последней беседы митрополита Петра с Патриархом «русский епископат»? Ниоткуда! Несомненно, если кто-либо из епископата и приписывал митрополиту Петру этот ужасный акт, но только разве введенный в заблуждение со стороны лиц, решивших, что Патриарх действительно подписал послание в свои предсмертные часы в присутствии митрополита Петра, и не придумавших никакого иного лучшего объяснения поступку Патриарха, как приписать его «бурному и назойливому» требованию митрополита Петра. Но тот, кому пришло в голову это объяснение, не учел одного очень серьезного препятствия к его допущению, а именно: все, кто хорошо знал характер митрополита Петра, могут свидетельствовать, что он был (во всяком случае, в период своего управления епархией) настолько благородным, мягким и деликатным человеком, что не мог допустить какого-либо «бурного» объяснения даже с последним служащим Епархиального Управления или сельским псаломщиком, как бы грубо тот ему ни отвечал. Представить же себе митрополита Петра в «бурном» объяснении с кем-либо из архиереев, а тем более с самим Патриархом, с которым никто никогда не дерзал на что-либо подобное, это совершенно невозможная вещь. И потому есть полное основание доверять вышеприведенному сообщению упомянутого мною лица, что беседа митрополита Петра с Патриархом имела характер обычного разговора, доклада или чтения, прерываемого репликами Патриарха. И если, как сообщило это лицо, реплики Патриарха – «я этого не могу» – были в несколько «повышенном и раздраженном тоне», то этот тон раздражения относился отнюдь не к митрополиту Петру. Я могу засвидетельствовать, что именно в этом несколько раздраженном тоне и именно этой фразой Патриарх всегда реагировал, когда Патриаршее Управление докладывало Патриарху о новых провокационных требованиях, предъявляемых ему через Патриаршее Управление, и этот тон, конечно, относился не к докладчикам, а к Тучкову.