Чтение онлайн

Итак, патриаршее послание о новом стиле было в Покровском монастыре таким образом торжественно оглашено, но до народа, собственно, не дошло, а оно имелось и осталось только в Патриаршем Управлении, и то только в одном, единственном рукописном экземпляре. Чтобы фактически ввести новый стиль в церковную жизнь, возможно менее безболезненно, необходимо было, чтобы послание было напечатано и разослано епархиальным архиереям при указах Святейшего Синода, и по всем приходам всех епархий – при указах соответствующих Епархиальных управлений, и притом с таким расчетом времени, чтобы экземпляры послания и сопроводительные указы дошли всюду своевременно, то есть не позже, по крайне мере, 1 ноября ст. ст. – 14 ноября н. ст.; иначе Рождественский пост не мог бы фактически начаться 15 ноября по н. ст. Патриаршее Управление имело все основания опасаться, что верующие народные массы решительно откажутся праздновать праздник Рождества Христова, прежде чем исполнится законное число (40) дней Рождественского поста. Так как для прохождения указов Святейшего Синода до архиереев, а от архиереев епархиальных указов до благочинных, от благочинных по приходам требовалось времени не менее 10 дней, то рассылка указов Святейшего Синода должна была быть произведена не позже как за десять дней до 14 ноября н. ст. – самого позднего дня своевременного объявления в приходах начала Рождественского поста. Ввиду этого Патриаршее Управление должно было уже к 1–3 ноября иметь в своем распоряжении все печатные экземпляры патриаршего послания. Но этого-то как раз и не случилось. И это обстоятельство повлекло отмену нового стиля.

После того как патриаршее послание о новом стиле было торжественно оглашено за богослужением в присутствии самого Патриарха перед массой народу и об этом факте оповещено было во всех советских газетах, как центральных, так и на местах, и в московских церквах везде начали служить по новому стилю, Тучков решил, что теперь Патриархом сделан шаг бесповоротный, такой шаг, которым он уже окончательно обязал себя перед русским народом и всем миром фактически ввести новый стиль. Тучков решил поставить дело так, чтобы народ оказал, на почве введения нового стиля, возможно большую оппозицию Патриарху. А так как все основания к такой оппозиции очень убедительно устранялись содержанием патриаршего послания, то Тучков решил лишить Патриаршее Управление возможности разослать вместе с указами о введении нового стиля и объясняющее весь вопрос патриаршее послание. По его указанию типография задерживала печатание со дня на день на неопределенное время, оправдываясь недостатком времени. По просьбе Патриаршего Управления Тучков обещал ускорить печатание послания, но не исполнил обещания. Послание не было напечатано и в советских газетах. А вместо того в центральных советских газетах, по инспирации Тучкова, была в это время напечатана заметка, единственной целью которой могло быть только настроить верующий народ Патриаршей Церкви против принятия нового стиля. В этой заметке сообщалось, что так называемый Всеправославный Конгресс, вынесший решение о введении в церковную жизнь нового стиля, был обновленческого характера, а созвавший его патриарх Константинопольский Василий – обновленцем. Таким образом народу внушалось, что введением нового стиля Патриарх Тихон и сам переходит на сторону обновленцев и туда же ведет весь доверяющийся ему народ. Более действенной агитации среди верующего народа против принятия нового стиля трудно было и придумать. Хорошо зная, что без разрешения Тучкова ни одна заметка о церковных делах не может быть напечатана в центральных советских газетах, Патриаршее Управление посылает к Тучкову делегацию с протестом против помещения такой заметки, пытающейся сорвать такое важное для государства, по мнению Тучкова, мероприятие, как введение нового стиля в церковную жизнь. Тучков, благодушно улыбаясь, отвечает, что он будто бы ничего об этой заметке не слыхал и не знает. А на вопрос, почему послание до сих пор не печатается, следует равнодушный ответ: «Да, я говорил, но они почему-то меня не послушали; поговорите сами с типографией». Делегация спросила, почему он сам относится к этому теперь так равнодушно, тогда как все время настойчиво требовал от Патриархии немедленного введения нового стиля, обещая даже за это легализацию Патриаршего Управления? Тучков ответил: «Раньше я все же думал, что вы перестанете быть контрреволюционерами, но теперь я не имею на это надежд». Делегация указала, что если в течение ближайших дней послание не будет напечатано, будет уже поздно и придется возвратиться на старый стиль. Будучи вполне убежден, что возвращение к старому стилю для Патриарха теперь уже совершенно невозможно, Тучков ответил тем же равнодушно-холодным тоном:

«Ну уж вы там как хотите… дело ваше».

Но Тучков весьма ошибался в действительном положении дела с введением нового стиля. Святейший Синод решил указов о введении нового стиля епархиальным архиереям не посылать, пока не будет возможности получить из типографии экземпляры послания и приложить послания к указам. Таким образом епархии указов в это время еще не получили и посему нового стиля у себя официально не объявляли и не вводили. Что касается Московской епархии, то, заранее предполагая возможность провокации со стороны Тучкова и заранее приготовляясь к возможности в этом случае безболезненного «отступления на старые позиции», епископ Иларион совместно с председателем Епархиального Совета проф. протоиереем В. Виноградовым испросили у Патриарха разрешения указы о введении нового стиля разослать тотчас же только по церквам одного города Москвы (духовенство и народ которой были непосредственными свидетелями оглашения патриаршего послания в храме Покровского монастыря в присутствии самого Патриарха) и таким образом фактически ввести новый стиль только в городе Москве. В отношении же прочих церквей всей Московской епархии испрошено было разрешение таких указов не посылать до напечатания и рассылки объясняющего дело патриаршего послания, и таким образом в этих церквах нового стиля официально тоже не объявлять и не вводить.

Таким образом, новый стиль был официально объявлен и введен исключительно только в церквах города Москвы, и нигде больше. При такой ситуации можно было, чего Тучков не подозревал, легко, в случае нужды, возвратиться на старый стиль. Так и пришлось сделать. Когда оказалось, что и к 5 ноября нового стиля послание еще не напечатано, то Патриаршее Управление, упираясь на брошенную Тучковым делегации неосторожную фразу – делайте, как хотите – сочло себя вправе возвратиться на старый стиль. С согласия Патриарха, по распоряжению епископа Илариона (как управляющего Московской епархией) Московский Епархиальный Совет около означенного числа разослал по московским церквам указы, в которых сообщалось, что, вследствие задержки с печатанием патриаршего послания, введение нового стиля откладывается на неопределенное время. Получив такие указы, все московские приходы, три недели тому назад, хотя и вполне спокойно и покорно воле Патриарха, но с большим прискорбием перешедшие на новый стиль, теперь тотчас же с большой радостью возвратились на старый. На другой же день от нового стиля в церковной жизни патриаршей Москвы не осталось и следа. Такой оборот дела был совершенно неожиданным для Тучкова. Но он попытался поправить дело своеобразной своевольной дерзкой выходкой. Он приказал типографии наконец напечатать патриаршее послание и, хотя он знал, что оно уже отменено, распорядился расклеить его на всех афишных столбах Москвы. Этим путем он хотел явно ввести в заблуждение церковных людей, приезжающих из провинции, чтобы те, читая расклеенные везде экземпляры послания, думали, что новый стиль действительно введен и действует в московских церквах. Но и здесь Тучков имел мало успеха: все приезжающие в Москву церковные люди, смущенные тем, что они читали в послании, спешили обратиться за справками в ближайшую московскую церковь, а там им с торжеством объясняли, что «это было, да прошло». Раздраженный неудачей этой новой своей попытки взорвать изнутри Патриаршее Управление и Патриаршую Церковь, Тучков обрушил свой гнев на двух лиц, которых он считал главными виновниками своей неудачи, – епископа Илариона и протоиерея Виноградова. Епископа Илариона он вскоре арестовал и отправил в концентрационный лагерь, а отцу Виноградову запретил появляться в Патриаршем Управлении и принимать в нем какое-либо участие на два месяца, угрожая в противном случае и ему судьбою епископа Илариона. За это время, в декабре месяце Тучков опубликовал в советских газетах новое «патриаршее послание», в котором сообщалось, что Патриарх объявленного им нового стиля не отменял, но что разрешается на местах, с согласия местных советских властей, праздновать наступающий праздник Рождества Христова и по старому стилю. Какого происхождения был тот «документ», мне не удалось выяснить, так как он через Патриаршее Управление вовсе не проходил, никому он не рассылался и дальше советских газет не пошел; ни оригинала его, ни копии не имелось, и, главное, никакого применения он в церковной жизни не имел. Везде и всюду в Патриаршей Церкви, беспрепятственно со стороны советских властей, служили по старому стилю. Видимо, этот документ, кстати сказать, составленный кем-то и как-то наспех, понадобился Тучкову, чтобы затушевать перед какими-то высшими советскими властями полную неудачу своих махинаций при попытке навязать Патриаршей Церкви новый стиль.

После этого вопрос о введении нового стиля в Патриаршей Церкви не поднимался со стороны советской власти до осени 1924 года. В это время при ЦИКе образовался особый комитет по церковным делам. Председателем этого комитета был Смидович, который, в противоположность Тучкову, производил впечатление серьезного государственного человека. Он пригласил к себе на совещание по вопросу о новом стиле представителей от Патриаршей Церкви и обновленческого управления. Со стороны Патриаршей Церкви явились: епископ Николай (Добронравов) – выдающийся представитель старого ученого московского духовенства, магистр богословия, автор магистерской диссертации об обете Иеффая, архиепископ Серафим (Александров) и проф. протоиерей Виноградов. Со стороны обновленцев – протоиерей Красотин. Совещание состоялось в присутствии Тучкова во втором доме Советов на углу Никитской улицы, где принимал просителей и сам Калинин. Совещание открылось вступительной речью председателя Смидовича, имевшей чисто деловой тон и характер и вскрывавшей серьезные хозяйственные государственные трудности, возникавшие из наличия в церкви старого стиля при узаконенном в гражданском быту новом стиле, и именно из факта, что рабочие фабрик и заводов празднуют и не работают каждый праздник дважды: и по новому стилю – в законном порядке, и по старому – в своевольном порядке, или, лучше сказать, беспорядке. Смидович обращался к патриотическому чувству и государственному разуму собравшихся и просил прийти на помощь государству установлением единого стиля, а именно нового. От делегации первым говорил протоиерей Красотин, речь которого представляла собой грязный поток самой бесцеремонной клеветы на «тихонцев», которые будто бы исключительно из контрреволюционных побуждений отказываются от принятия нового стиля и тем затрудняют и обновленцам повсеместное введение у себя этого стиля. Во время этой совершенно неделовой речи Смидович углубился в разбор каких-то лежавших перед ним бумаг и явно показывал, что от представителя обновленцев он ничего нового и значительного не ожидает. Но зато он сразу превратился в слух и внимание, когда заговорил представитель Патриаршей Церкви епископ Николай, который, совершенно игнорируя легкомысленные клеветнические выпады Красотина, спокойно и деловито стал разъяснять, что при всем сочувствии к хозяйственным нуждам советского государства, Патриаршая Церковь, по целому ряду канонических и церковно-бытовых причин, никак не может принять новый стиль. Длинная обстоятельная речь епископа Николая охватывала вопрос всесторонне и исчерпывающе. Архиепископу Серафиму оставалось только заявить о своем полном единомыслии с епископом Николаем. Но это решительное и безусловное отклонение нового стиля не удовлетворило Смидовича, и он попытался еще раз, и, по-видимому, совершенно искренно, апеллировать к патриотическому чувству, обрисовывая в ярких красках крайне затруднительное положение, создаваемое массовым прогулом рабочих в церковные праздники по старому стилю. На эту, в своем роде весьма убедительную, речь третий представитель Патриаршей Церкви проф. протоиерей Виноградов ответил еще более убедительным даже, как оказалось, для самого Смидовича аргументом против введения нового стиля. «Государственная власть, – ответил он, – требуя от нас введения нового стиля, требует тем от патриаршей Церкви, во имя хозяйственных интересов государства, чрезвычайной жертвы, затрагивающей коренные основы ее организации и долженствующей неминуемо вызвать в ней крайне опасное внутреннее потрясение. Но мы хотели бы знать, может ли государственная власть гарантировать нам, что эта крайне рискованная для нас жертва не окажется вскоре же совершенно ненужной и бесполезной для советского государства, стоящего на почве самой резкой антирелигиозной идеологической позиции коммунизма? Мы хотели бы именно получить от вас, как от авторитетного представителя власти, авторитетный ответ на следующий вопрос: может ли советская государственная власть дать нам твердую гарантию в том, что она через тот или другой период времени, через несколько месяцев или год-два, из чисто антирелигиозных побуждений, не отменит вовсе празднование церковных праздников и по новому стилю, перейдя на какие-либо другие праздники чисто гражданского характера? Ведь без этой твердой гарантии Церковь рискует рано или поздно оказаться в самом невозможном, трагическом положении: ради угождения государству она, положим, перейдет, вопреки воле верующего своего народа, на празднование праздников по новому стилю, чтобы праздновать их вместе с государством, а государство вдруг, исходя из антирелигиозных мотивов, вовсе перестанет признавать и праздновать церковные праздники даже и по новому стилю. Что же тогда останется делать Церкви? Продолжать держаться нового стиля, когда это уже совсем не нужно для государства, а для верующего народа останется по-прежнему крайне отталкивающим нововведением, было бы совершенно бесцельно и безрассудно, а возвратиться к старому стилю невозможно без неминуемого нового и еще более опасного для Церкви внутреннего потрясения и даже хаоса».

Эта новая постановка вопроса о новом стиле, видимо, была для Смидовича совершенно неожиданной и при явной ее основательности привела Смидовича в некоторую растерянность. В явном смущении он вполголоса как-то невнятно почти пробормотал в том смысле, что он на этот вопрос дать решительного и определенного ответа не может. И тотчас, ссылаясь на необходимость для него сейчас же отправиться на какое-то другое правительственное заседание, объявил настоящее совещание оконченным, причем распрощался со всеми делегатами самым любезным образом.

С тех пор вопрос о новом стиле, насколько мне известно, уже более не возбуждался в Патриаршем Управлении ни Тучковым, ни какой-либо административной советской инстанцией.

В книге протопресвитера М. Польского «Каноническое положение высшей церковной власти в СССР и за границей» (1948 год) имеется сообщение чрезвычайного интереса: «24 мая 1924 года Патриарх учредил при себе Высшее Церковное Управление, приняв в его состав «покаявшегося» лидера живоцерковников прот. Красницкого… Ввиду всеобщего церковного протеста Патриарх закрыл его (резолюция 24 июня 1924 г., № 523), отстранив прот. Красницкого». Все это сообщение основано на излишнем доверии к сообщениям советских газет. Я считаю долгом решительно заверить, что в действительности никакого «Высшего Церковного Управления» с участием Красницкого Патриарх вовсе никогда не учреждал. Такового вовсе при Патриархе не существовало и потому «закрывать» его с отстранением Красницкого Патриарху не пришлось. В действительности существовал лишь мертворожденный проект учреждения такого «Высшего Церковного Управления» с участием в нем «покаявшегося» Красницкого. Но этот проект так и остался только проектом, не получившим ни малейшего осуществления. Своим происхождением этот проект обязан новой попытке Тучкова взорвать Патриаршую Церковь изнутри путем возбуждения церковного народа против Патриарха и Патриаршего Церковного Управления как якобы изменивших своей непримиримости в отношении ненавистного народу обновленчества и вставших на путь усвоения обновленческих принципов и даже принявших в свой состав ненавистных церковному народу главарей обновленчества. А ведь Патриарх тем именно и дорог был церковному народу, что он освободил этот народ от ига обновленческих самозванцев, орудовавших в Церкви всеми приемами и средствами ГПУ и рвавших священные традиции Русской Церкви.

Эта новая подрывная попытка Тучкова на этот раз начинается не с «требования», а с «доброжелательного» предложения. Патриаршее Управление с самого начала своего существования не переставало со дня на день добиваться у ГПУ, а точнее сказать, у Тучкова, согласия на легализацию, без какого-либо согласия которого обращаться за этим к высшим административным инстанциям было бесполезно: там без этого согласия ГПУ и разговаривать о легализации было невозможно. Тучков ставил разные неисполнимые или трудноисполнимые условия, среди которых самое непременное и в то же время самое неприемлемое было требование заочного суда и лишения сана всех архиереев, бежавших от большевиков за границу и образовавших в Карловцах новый церковно-административный центр Заграничной Церкви. На это требование Патриарх отвечал самым решительным отказом. Таким образом, вопрос о легализации, так крайне необходимой для сколько-нибудь сносного функционирования центральных и местных органов Патриаршего Управления, вплоть до приходских священников и Приходских Советов, безнадежно застревал на мертвой точке. Но весною 1924 года Тучков вдруг занял в вопросе легализации как будто самую доброжелательную позицию и сам указал, как обойти этот мертвый пункт. Он объяснил Патриаршему Управлению, что главное препятствие к легализации Патриаршего Управления лежит, собственно, не в вопросе о лишении сана заграничных архиереев, а в том, что в Патриаршем Управлении сидят исключительно все люди, которым советская власть доверять не может, а вот если бы Патриаршее Управление включило бы в свой состав хоть одного такого члена, к которому советская власть имеет полное доверие, то для легализации Патриаршего Управления не будет никаких препятствий, и в этом случае советская власть согласна на существование при Патриархе в полном составе обоих органов высшего церковного управления, предусмотренных собором 1918 года Святейшего Синода и Высшего Церковного Совета. Предложение Тучкова, конечно, было крайне соблазнительное: обещалась легализация без неисполнимого и никак не приемлемого условия в отношении заграничных иерархов! На запрос Патриаршего Управления Тучкову: кого же, собственно, он имеет в виду как лицо, пользующееся полным доверием власти, не обновленца ли какого? – Тучков ответил: «Да, обновленца, но он… готов покаяться». И назвал совершенно неожиданно имя Красницкого. Этот протоиерей, один из трех главных вождей обновленчества, в это время разошелся со своими остальными двумя сотоварищами Введенским и епископом Антонином и отказался состоять в подчинении обновленческому центру – вновь образованному (после освобождения Патриарха) «Священному Синоду», возглавленному архиепископом (у обновленцев – митрополитом) Евдокимом (Мещерским). Ввиду этого казалось вероятным, что, оказавшись, так сказать, на распутье, Красницкий может пойти на примирение, путем покаяния, с Патриархом. По инструкции Тучкова Красницкий действительно явился к Патриарху и выразил согласие принести письменное покаяние, но при условии включения его в Патриаршее Управление. Тучков, в свою очередь, подтвердил свое согласие на учреждение при Патриархе обоих органов высшего церковного управления и предложил составить проект личного состава обоих этих органов с непременным включением сюда Красницкого. Такой проект и был выработан в Св. Синоде, причем Красницкий был включен членом Высшего Церковного Совета, в состав которого включены были, между прочим, три профессора Московской духовной академии: И. В. Попов, протоиерей В. Н. Страхов и протоиерей В. Виноградов – председатель Епархиального Совета. Дело оставалось только за представлением протоиереем Красницким письменного покаяния. Но тут и начались со стороны Красницкого поступки, которые давали Патриаршему Управлению основание подозревать, что здесь оно имеет дело не с чем другим, как с новой провокацией Тучкова при посредстве Красницкого.

Прежде всего, Красницкий самовольно, не спрашивая согласия Патриарха, поселился в Донском монастыре, местопребывании Патриарха и всего Патриаршего Управления, – всего в двух десятках шагов от патриарших покоев. Этим самовольным поступком Красницкий засвидетельствовал Патриарху и Патриаршему Управлению, что он с их желаниями или нежеланиями считаться не хочет. Между тем самовольное вселение Красницкого в монастырь и проживание его в непосредственной близости к Патриаршему Управлению создавало для последних две опасности: во-первых, Патриарх и Патриаршее Управление оказывались под непосредственным наблюдением Красницкого, а через него и самого Тучкова, и во-вторых, что особенно было опасно, создавалось у многих впечатление, что главарь обновленчества Красницкий (который на самом деле доселе, кроме единственного личного посещения Патриарха, ни разу в Патриаршем Управлении не появлялся и ни с кем из его членов никаких переговоров не вел) уже находится в столь близких отношениях с Патриаршим Управлением, что счел нужным даже и поселиться в непосредственной близости к нему. Между тем о каком-либо состоявшемся его покаянии не было даже и слуху. Но этого Красницкому оказалось мало. Вскоре после своего переселения в Донской монастырь он, в качестве члена будущего при Патриархе Высшего Церковного Совета и от лица этого Совета, опубликовал в советских газетах интервью, из которого следовало, что дело идет не о присоединении Красницкого к Патриарху путем покаяния, а, наоборот, о присоединении Патриарха к личности и планам Красницкого. Такое интервью означало для читающих советские газеты не что иное, как возвещение о предстоящей решительной обновленизации Патриарха и Патриаршего Управления. Конечно, если бы церковные люди имели полное доверие к сообщениям советских газет о Патриархе и Патриаршей Церкви, то это сообщение должно было вызвать в церковной среде бурю негодования против Патриаршего Управления. А так как церковный народ такого доверия к советской прессе, а тем более к словам Красницкого, не имел, то газетная заметка произвела здесь лишь крайнее недоумение: что же, собственно, случилось?! Патриаршему Управлению пришлось отвечать на бесконечные устные и письменные запросы церковных людей из разных епархий. Между тем никакого письменного покаяния от Красницкого к Патриарху все еще не поступало, и проект создания обоих органов высшего церковного управления с участием Красницкого оставался только на бумаге. Наконец, для окончательного решения дела было созвано под председательством Патриарха специальное заседание Св. Синода, на которое были приглашены для переговоров как Красницкий, так и сам Тучков, в руках которого Красницкий являлся только орудием выполнения задуманного подрывного в отношении Патриаршей Церкви акта. Св. Синод в это время уже лишился своего незаменимого вдохновителя и водителя – епископа Илариона, находившегося уже тогда в концентрационном лагере. Вместо него вошел в состав Синода иерарх совсем другого склада ума, эрудиции и воли – митрополит Петр (Полянский). В заседании, кроме этих трех иерархов, участвовал, по особому приглашению Патриарха, и председатель Епархиального Совета проф. протоиерей В. Виноградов. Почти все заседание было занято резкой словесной дуэлью между Красницким и о. Виноградовым, который, по поручению Патриарха, выступил как представитель вышеназванной профессорской группы членов предположенного Высшего Церковного Совета. Дело началось с заявления Красницкого, что он согласен подать письменное покаяние только при выполнении двух его новых условий: во-первых, чтобы он был принят в том своеобразном сане, который дан был ему обновленческим «собором» в 1923 году, а именно: в сане «Протопресвитера всея России», и, во-вторых, чтобы он был включен в состав предположенного Высшего Церковного Совета не в качестве рядового члена лишь (как было намечено в проекте), а в качестве заместителя председателя. В ответ на первое требование Красницкого о. Виноградов горячо возразил, что, помимо крайней странности и даже смехотворности такого титула, сохранить его за Красницким в Патриаршей Церкви совершенно невозможно, так как это звание дано ему постановлением того «собора», который был возглавлен и руководим им, Красницким, и который вынес постановление о низложении Патриарха. Если признать законную силу хотя бы одного постановления этого «собора» – возведение Красницкого в сан «Протопресвитера всея России», мы должны тогда признать и законную силу и значение и самого этого «собора» вообще и, значит, его постановление о низвержении Патриарха. Единственное, что здесь было бы возможно, это чтобы Красницкий был принят в сане протоиерея, а потом, по истечении некоторого времени, Патриарх сам от себя мог бы даровать ему этот странный титул. Красницкий в самом резком тоне, при одобрительных взглядах Тучкова, решительно настаивал, чтобы с этим титулом, так сказать, в сущем сане «Протопресвитера всея России» он был уже и принят в Патриаршую Церковь, а не так, чтобы он был дарован Патриархом после. Претензию Красницкого на пост заместителя председателя Высшего Церковного Совета и, таким образом, руководителя этого высокого церковно-административного органа отец Виноградов признал прежде всего оскорбительной для прочих включенных в этот предположенный орган членов, среди которых находятся такие выдающиеся, всегда бывшие верными Патриарху и несравнимо превосходящие Красницкого во всех отношениях церковные деятели, как проф. И. В. Попов и другие. А главное, и сам Красницкий не может не понимать, что поставление во главе Патриаршего Управления лица, только что бывшего главным организатором и вождем обновленческого движения, должно означать в глазах церковного народа обновленизацию Патриарха и Патриаршего Управления и не может не вызвать возмущения верующих народных масс Патриаршей Церкви, для которых обновленчество стало символом произвола и насилия в церковной жизни. При явном, хотя и безмолвном сочувствии Тучкова, Красницкий снова настаивал на своем требовании. Хорошо понимая, что устами Красницкого говорит сам Тучков, и не желая слишком обострять его явное недовольство отрицательной позицией о. Виноградова, все три члена Синода сохраняли безмолвие. Но и это безмолвие не понравилось Тучкову, и он, прервав рассуждения о. Виноградова, обратился к членам Синода с репликой: «Я все слышу рассуждения Виноградова, но я хотел бы знать мнение прочих присутствующих». Патриарх и члены Синода хорошо поняли, что Красницкий вовсе не желает принести покаяние, а только по заказу Тучкова имеет целью провоцировать Патриаршее Управление. Однако, не желая решительным отказом сразу обострить отношения с Тучковым, они дали уклончивый ответ. Они ответили в том смысле, что новые неожиданные требования Красницкого и серьезные возражения против них, сделанные на заседании, требуют нового обсуждения дела в новом закрытом заседании Синода, и посему решение вопроса о покаянии Красницкого и в связи с этим о его включении в состав Патриаршего Управления нужно на некоторое время отложить. Тучков попытался было настаивать на немедленном решении. Тогда о. Виноградов от имени профессорской группы членов проектированного Высшего Церковного Совета сделал заявление, что эта группа крайне возмущена тем интервью, которое позволил себе сделать Красницкий в газетах от имени этого проектируемого Совета, не спросив однако согласия прочих членов Совета и высказав там взгляды, для них неприемлемые; эта группа решительно протестует против своевольного печатного выступления Красницкого и требует, чтобы он, во-первых, принес письменное извинение в этом и, во-вторых, письменно же дал обещание никогда в будущем таких словесных, от имени всего Совета, публичных выступлений не допускать; если же Красницкий откажется дать такое извинение и обещание, эта профессорская группа отказывается от участия в составе проектированного Высшего Церковного Совета. Красницкий в самом резком тоне заявил, что такого извинения и обещания он ни в коем случае не даст. На это о. Виноградов ответил, что в таком случае он и вся профессорская группа отказываются иметь что-либо общее с Красницким, и с разрешения Патриарха оставил тотчас же заседание. А так как за выходом этой группы из состава Высшего Церковного Совета необходимо требовалась полная реконструкция личного состава Совета, то и Тучков согласился, что дело надо отложить. Этим и окончилось заседание.

После этого заседания ни у кого не осталось ни малейшего сомнения, что ни Красницкий ни о каком «покаянии», ни Тучков ни о какой легализации Патриаршего Управления, а тем более в полном составе его обоих установленных Собором 1918 года, органов вовсе не помышляют, а помышляют лишь скомпрометировать Патриарха и Патриаршее Управление в глазах церковного народа патриаршей Церкви. Патриаршее Управление тогда окончательно пришло к решению, что переговоры с Тучковым и Красницким по этому делу нужно прекратить, и в этом смысле оно представило Патриарху свое решение. Патриарх согласился, но из предосторожности, ввиду возможных репрессий со стороны Тучкова, некоторое время медлил, пока не явился в Москву митрополит Кирилл и окончательно не убедил Патриарха формально объявить о прекращении всяких переговоров с Красницким, что Патриарх и сделал упомянутой протопресвитером Польским резолюцией. Что же касается Св. Синода, то, вопреки категорическому здесь же утверждению о. Польского, ни тогда, ни после, до самой своей смерти, Патриарх Св. Синода не закрывал, и он в том же составе существовал и после смерти Патриарха при местоблюстителе митрополите Петре.

Таким образом, и эта провокационная затея Тучкова с «покаянием» Красницкого потерпела полную неудачу, как и с «новым стилем». Но он решил поправить дело такой же дерзкой выходкой, как и в деле с «новым стилем». Тогда он самовольно напечатал уже отмененное патриаршее послание и расклеил его по всей Москве, а теперь он самовольно напечатал текст никогда не входившего в силу «проекта» в советских газетах, не оговорив, что это только несостоявшийся проект, а вовсе не действительность. Неудивительно, что большинство читателей, кроме хорошо знавших истинное положение дела московских церковников, приняли, хотя с удивлением, все сообщение за «чистую монету». Но желанного Тучковым эффекта – возмущения против Патриаршего Управления – в церковном народе не получилось, потому что все серьезные люди спешили справиться у своего духовенства, а то у своего епископа и, осведомившись, что ни духовенство, ни епископ о такой новой структуре Патриаршего Управления ничего не знают, успокаивались на заключении, что все напечатанное – очередная ложь советских газет.