Чтение онлайн

А вот мой мочевой пузырь, к сожалению, оказался не столь терпеливым. Напуганный и не знающий, когда ждать облегчения, он решил опорожниться и залил пол подо мной так, что я оказалась сидящей в резко пахнущей желтой луже, в которой плавали островки отсыревших опилок. Еще один пункт в моем и без того длинном позорном списке.

Милли подтянула свои оборванные юбки подальше от растекающейся лужи, однако почти незаметно, словно не хотела, чтобы я знала, что она все видит. Малый акт доброты, уделенной мне, да еще ребенком.

Теперь, при свете дня, я разглядела камни и солому в ее углу и по их виду поняла, что девочке тоже приходилось облегчаться, почти не сходя с места. Этому негодяю королю недостаточно было похищать детей и кромсать их, чтобы сотворить из них волшебниц, или что там он с ними делал; он еще и обращался с детьми как со зверьками.

— Какая она красивая! — взахлеб, поразив меня, проговорила Милли.

Ее личико светилось. Девочка прерывисто вздохнула, словно томясь по волшебнице.

— Суди по делам, а не по красивым глазам, — услышала я собственный ответ — одно из любимых присловий Па.

— Они так блестят!

— Им нельзя доверять, — сказала я резче, чем хотела. — Слышишь? Не доверяй им.

Милли отшатнулась и сжалась, ее лицо снова стало неподвижным.

— Прости, — сказала я, чувствуя, что проявила излишнюю суровость.

Если даже взрослый попадал под чары волшебниц в мгновение ока, что уж говорить о девочке, которая могла влюбиться в этих прекрасных дам куда глубже? Ей попадалось так мало блестящего и красивого на ее недолгом веку. К тому же девочка видела в этих женщинах нечто вроде милой ласковой матери, о которой мечтала чуть ли не с младенчества. Я ведь тоже когда-то мечтала о матери, только не говорила о своей тоске Па, боясь огорчить его.

Не знаю, сколько я просидела в луже собственной мочи, — время здесь трудно было измерить, к тому же из головы у меня еще не выветрились остатки волшебного похмелья, — как в нашу темницу вошел человек в щегольской форме и расковал меня. Милли безучастно смотрела, как он поворачивал ключ в кандалах, которые сковывали мои руки и ноги.

— Подожди, — сказала я, когда он рывком поставил меня на ноги, и протянула руку Милли. — Идем со мной. — В голосе у меня было больше отчаяния, чем надежды на то, что я и правда смогу помочь девочке. — Я выведу тебя отсюда.

— Девочка останется здесь, — оборвал меня тюремщик.

Милли отползла от меня и подобрала босые ноги под юбки, опасливо поглядывая на него. Не знаю, что я собиралась предпринять, если бы она пошла со мной, но мне казалось, что я обязана за ней присматривать и не дать свершиться тому страшному, что затеял совершить над ней король.

— Я друг, честное слово, — сказала я, понимая, что, наверное, выгляжу сейчас в глазах маленького ребенка сущим пугалом: грязная, полуодетая, воняющая собственной мочой. Я сама себе не стала бы доверять. — Прошу тебя. — Я постаралась прогнать отчаяние из голоса. — Я позабочусь, чтобы с тобой не случилось ничего плохого. — Как-нибудь. — Здесь ты в опасности. Прости, что была с тобой резковата.

— Девочка останется здесь, — повторил тюремщик и, схватив меня за руку, поволок за собой.

Милли не сводила с меня громадных глаз.

— Я вернусь и заберу тебя, — пообещала я, пока тюремщик тянул меня к выходу, но мои слова повисли в воздухе.

Тюремщик, упорно избегая смотреть мне в глаза, вывел меня из темницы и повел вверх по каменным лестницам, причем я прекрасно сознавала, что до него долетает вонь моих загаженных юбок. Что ж, он это заслужил.

Так же как Дом Сильвестра безусловно был частью своего хозяина, так и характер короля угадывался во всем, мимо чего я проходила. Дворец, насколько я могла разобрать, был сложен из обычных, знакомым людям материалов, но на всем лежал отпечаток чего-то резкого и холодного.

Каменная кладка шла вертикально, узкими рядами, а ступеньки, по которым тащил меня тюремщик, казались урезанными и скупо отмеренными, с хитрыми ямками и бугорками, расположенными именно в тех местах, где о них удобнее всего запнуться. Я споткнулась, кажется, тысячу раз, тюремщик с такой силой вцепился мне в руку выше локтя, что его пальцы, наверное, отпечатались у меня на коже.

По мере нашего восхождения меня начинало тревожить отсутствие других людей — поначалу я отметила его лишь мельком, но беспокойство становилось все более отчетливым: мы миновали десятки комнат и переходов и не видели ни одной живой души.

Мне представлялось, что во дворце полно народу: во-первых, сам король, потом разнообразные придворные, дамы, церемониймейстеры, стража… Но где хотя бы слуги? Единственным человеком был тюремщик, который вывел меня из темницы.

Я знала, что служители, особенно высокопоставленные, не должны показываться на глаза всем подряд, но ожидала, что мне попадется хоть какая-нибудь поломойка или спешащий куда-нибудь паж. Но я никого не видела, не слышала даже шепотков. Мне стало жутко.

Тюремщик хранил молчание, и я слышала только шлепанье ног по голым ступеням, которое превращалось в приглушенное шарканье, когда мы шли по коврам. Мы поднимались к верхним этажам дворца по спиральным переходам, и я начинала подозревать, что тюремщик водит меня кругами, чтобы я не нашла пути назад.

Наконец мы добрались до конца последнего прохода — не с черными голыми стенами, как у Сильвестра, а богато отделанного деревом и увешанного гобеленами, — и оказались перед узорчатой дверью, в которую тюремщик и втолкнул меня.

Еще один длинный неприветливый коридор, еще одна дверь — и я в роскошном на удивление зале: какая-то приемная с громадным длинным столом, вокруг которого двадцать стульев, неудобные на вид диваны вдоль стены; на полу лежал красновато-коричневый ковер, щекотавший мне босые ноги.

Что было необычно для зала вроде этого (во всяком случае, необычно для меня, хотя кто знает, чем занимаются особы королевской крови за закрытыми дверями), так это пара наручников, вделанных в стену. Тюремщик снова заковал меня.

К этой минуте я уже достаточно пришла в себя, чтобы почувствовать жажду, от которой тело сводило судорогой, и когда тюремщик предложил мне бурдюк с дешевым вином, я с благодарностью выпила — хоть и несколько неуклюже, руки были скованы, — чувствуя, как вино текло по подбородку, когда он лил его мне в рот.

Тюремщика, выливавшего в меня вино, перекосило от отвращения, но мне было все равно. Я была благодарна за эту влагу; я снова ожила, как растение, зазеленевшее под дождем. Потом тюремщик ушел — кажется, с облегчением.

В зале было удобнее, чем в темнице, и хотя окон здесь не имелось, тюремщик не потушил лампу, и я смогла, не торопясь, рассмотреть негостеприимную мебель. Через час я выучила наизусть все некрасивые, но затейливые узоры на разнообразной обивке.

Я, наверное, провела здесь не один час. Я знаю, что снова уснула, потому что попала в те же старые сны о лозах и длинном черном коридоре. Лозы вились, переплетаясь с уродливой вышивкой щегольских диванчиков, и я бродила по туннелям, заросшим бесформенными свекольно-красными цветами и разбухшими бархатистыми плодами. И все же такой сон был облегчением по сравнению с тягучим небытием прошлой ночи.