Танах и мировая поэзия. Песнь Песней и русский имажинизм
Шрифт:
Сходные принципы построения образов и подспудные аллюзивные пласты, связанные с Песнью Песней, присутствуют и в других лирических произведениях В. Шершеневича. Не случайно в стихотворении «Принцип звука минус образ» любовь провозглашается важнейшей темой современного поэта, требующей особых слов и созвучий, ибо «все слова любви заиграны, // Будто вальс „На сопках Маньчжурии“».
Хочется придумать для любви не слова, а вздох малый, Нежный, как пушок у лебедя под крылом, А дурни назовут декадентом, пожалуй, И футуристом — написавший критический том! Им ли поверить, что в синий, Синий, Дымный день у озера, роняя песни, как белые капли, Лебедь не по-лебяжьи твердит о любви лебедине, А на чужом языке (стрекозы или цапли). Когда в петлицу облаков вставлена луна чайная, Как расскажу словами людскими Про твои поцелуи необычайные И про твое невозможное имя?! <…> Осталось придумывать небывалые созвучья, Малярного кистью вычерчивать профиль тонкий лица И душу, хотящую крика, измучить Невозможностью крикнуть о любви до конца!Именно осознание невозможности «крикнуть о любви до конца», выразить в слове тонкий и сложный мир чувств ведет поэта к словотворчеству и необычной метафорике, импульсы к созданию которой он черпает в библейском тексте. Показательно, что само слово «Библия» (иногда в метафорическом смысле, ибо своего рода «библией» стремятся стать имажинистские тексты) весьма часто звучит в текстах В. Шершеневича, а в контекст его любовной лирики непременно включаются библейские аллюзии, прежде всего в связи с осознанием катастрофичности мира и обреченности самой любви на гибель. Однако при этом любовь все равно понимается как единственное спасение в расколотом, разодранном мире войн, революций и проблем большого города, как единственное, что несет в себе надежду на преображение мира. Тема любви чаще всего преломляется через призму эсхатологии и апокалиптических видений. Например, в поэме «Слезы кулак зажать» (1919):
На одну Чашку все революции мира, На другую мою любовь и к ней Луну, Как медную гирю, И другая тяжелей! Рвота пушек. По щекам равнин веснушками конница. Шар земной у новых ключей. А я прогрызаю зубами бессонницы Густое тесто ночей. Кошки восстаний рыжим брюхом в воздухе И ловко на лапы четырех сел. Но, как я, мечтал лишь об отдыхе В Иерусалим Христа ввозивший осел. Любимая! Слышу: далеко винтовка — Выключатель счастья — икнет… Это, быть может, кто-то неловко Лицо твое — блюдо весны — Разобьет.Эти строки продиктованы не только вздыбленным и страшным революционным временем, но и личной трагедией поэта: его возлюбленная, актриса Юлия Дижур, покончила с собой. М. Ройзман так вспоминал о этом: «…Вадим полюбил артистку необычайной красоты, обаяния, ума — Юлию Дижур. Она ответила ему взаимностью. Когда он познакомил меня с Дижур, я от души поздравил их, понимая, что они станут мужем и женой. Но вот Дижур повздорила с Вадимом, и он ушел от нее, заявив, что никогда не вернется: он хотел проучить ее. Она несколько раз звонила ему по телефону, но он не поддавался ее уговорам, и она выстрелила из револьвера себе в сердце. Почти все стихи, как и последняя книга Вадима, посвящены памяти Юлии…» [28] Несомненно, именно Юлии Дижур посвящена и «Песня Песней» Шершеневича. Из-за гибели возлюбленной он яснее ясного понял, как тесно связаны любовь и смерть, как в этой жизни они ходят рядом. В том же 1919 г. умерла и мать поэта. Отсюда — этот взрыв отчаяния, продиктованный и чувством собственной вины:
28
Ройзман М. Все, что помню о Есенине. М., 1973. С. 137.
Но больше всего поэта мучило понимание, что причина трагедии не только в состоянии мира, но и его собственной души:
Из Евангелья вырвал я начисто О милосердьи страницы и в згу — На черта ли эти чудачества, Если выполнить их не могу. Какие-то глотки святых возвещали: «В начале было слово…» — Ненужная весть! Я не знаю, что было в начале, Но в конце — только месть! Душа обнищала… Душа босиком. Мимо рыб молчаливых И болтливых Людей мимо я… Знаю теперь: на свете каком Неводом нежности поймаю любимую! Эти строки с одышкой допишет рука, Отдохнут занывшие плечи. — И да будет обоим земля нам легка, Как легка была первая встреча.Мысль о том, что любовь «краснее» крови, что только она придает смысл жизни и противостоит смерти, проходит через многие стихотворения Шершеневича, и несомненно, что эта мысль инспирирована в нем Песнью Песней:
Пусть кровь красна, любовь — красней, Линяло-бледны рядом с ней И пурпур слав, и нож убийцы, И даже ночь, что годы длится. …Вот потому и длится век, Любовь, чья жизнь — лишь пепел ночи, И повторяет человек Слова любви — стихов короче!Эти строки были написаны в 1930 г., когда В. Шершеневич полностью отказался от имажинизма, пережив длительную полосу гонений и разгромных статей советских критиков. Еще в 1926 г., после издания сборника поэм «Кооперативы веселья» (1921), книги о творчестве своих собратьев по перу Мариенгофа, Ивнева, Кусикова и Есенина «Кому я жму руку» (1921), девяти коллективных сборников «Ордена имажинистов», В. Шершеневич выпустил в свет свой собственный сборник «Итак итог», действительно оказавшийся его последней поэтической книгой. В ней он отошел от поэтики имажинизма. Окончательный итог поэтической работе «Ордена» его основатель подвел в статье «Существуют ли имажинисты?» (1928). Признавая, что «имажинизм сейчас мертв», он следующим образом сформулировал причину этой смерти: «Это произошло в силу объективных причин, лежащих вне поэзии. <…> Сущность поэзии переключена: из искусства она превращена в полемику. <…> от поэзии отнята лиричность. А поэзия без лиризма это то же, что беговая лошадь без ноги. Отсюда и вполне понятный крах имажинизма, который все время настаивал на поэтизации поэзии» [29] .
29
Цит. по: Шнейдерман Э. М. Вадим Шершеневич // Поэты-имажинисты. С. 51.
Синонимом и символом этой «поэтизации поэзии» для Шершеневича была Песнь Песней. Поэтому и в поздних, не опубликованных при жизни поэта стихотворениях, размышляя о поэзии и любви, он сохраняет внутреннюю связь с Песнью Песней, ее мыслью о спаянности любви и боли, любви и смерти, любви и поэтического прозрения:
От самых древних поколений Я суеверно сохранил: «Любовь не знает сожалений, И кто жалел, тот не любил». Любовь, ты палачей жесточе И во сто крат злей бытия. И ветер резче в эти ночи, Чем взмах крылами воронья! Над каждым первым поцелуем Последний ладан панихид. И оттого мы так ревнуем, Но терпим бешенство обид. Сжимая пистолет заране, Влюбленный, в свой черед поймешь, Что сладостный огонь желаний Порой на ненависть похож. Любовь! Твой чуден плащ над миром, Но плащ твой с выпушкою бед. Твой страшный глаз глядит сапфиром, Но в нем ясней рубинный след. И все ж пленять не перестанешь, Любовь последняя моя, И ты убьешь, но не обманешь Певучий почерк соловья.Когда-то, в стихотворении «Сердце частушка молитв» (1918), В. Шершеневич назвал себя принадлежащим к роду «Агасферов единой любви»:
На висках у него вместо жилок — по лилии, Когда плакал — платок был в крови, Был последним в уже вымиравшей фамилии Агасферов единой любви. Но пока я не умер, простудясь у окошечка, Всё смотря: не пройдет ли по Арбату Христос, — Мне бы только любви немножечко Да десятка два папирос.