Танах и мировая поэзия. Песнь Песней и русский имажинизм
Шрифт:
С образом лилий вновь включается ассоциативный ряд, связанный с Песнью Песней. Имажинистская метафорика Мариенгофа при описании телесной красоты возлюбленной весьма напоминает библейскую:
Даруй, даруй Солнце живота твоего! Смородинками Сосцов пьяниться!.. Новым молюсь глазам, шут. Магдалина, верности выбит щит. Душу кладу под новой любви глыбищу.Поэма «Магдалина» вызвала особое одобрение В. Шершеневича, который счел ее образцовой для имажинизма: «В „Магдалине“ приятно радует полное отсутствие содержания как темы, как анекдота. Отсутствует в ней и готовая легкая сентенция; в ней нет также заранее приготовленных „умных“ мыслей и „выигрышных“ выражений. Она крепко спаяна не внутренним лиризмом… Спайка производится по принципу многотемия (политематизма). <…> Мариенгоф строит свою поэму на инструментовке образом. И в самом деле, в этой небольшой поэме почти каждая строка являет нам новый образ, сравнение, параллелизм. <…> и именно эта быстрая смена образов и производит впечатление той уличной суматохи, того галопа автомобилей и лошадей, пляски небоскребов, о которой так мечтали футуристы… <…> Его сочные образы, определяющие самую сущность мира, вещность его, прокладывают новые пути материалистической поэзии, его слова так реальны, что их можно укусить, понюхать, попробовать на вкус. Это есть прообраз того настоящего реалистического лиризма, который является идеалом имажинизма…»
Эротические образы, созданные по древнему «рецепту» Песни Песней и пропущенные через призму имажинистского мышления, эпатирующе переосмысленные, приправленные долей цинизма, обнаруживаются и в скандально-знаменитой поэме Мариенгофа «Развратничаю с вдохновеньем» (1919–1920) [39]
В вазах вянут синие лилии, Осыпаются листья век, Под шагами ласк грустно шурша. Переломил стан девий, И вылилась Зажатая в бедрах чаша. Рот мой розовый, как вымя, Осушил последнюю влагу. Глупая, не задушила петлей ног!.. [240] Вчера — как свеча белая и нагая, И я наг, А сегодня не помню твоего имени. Люди, слушайте клятву, что речет язык: Отныне и вовеки не склоню над женщиной мудрого лба, Ибо: Это самая скучная из всех прочитанных мною книг.39
Цит. по: Шнейдерман Э. М. Примечания // Поэты-имажинисты. С. 498–499.
По такому же принципу строится образ и в поэме «Друзья» (1921), где есть прямой отзвук процитированным выше строкам:
Девушка, кому несешь в дар Татарские Кувшины Узких грудей? Чьи Плечи-фонтаны Белые струи Рук На них прольют? Кос золотая цепь, А голова — словно мертвый жемчуг. Писал: не склоню над женщиной мудрого лба. И вдруг — через ритмические ухабы По черному тракту строк Любовь мчу.Именно в этой поэме Мариенгоф дает очень точную и образную характеристику имажинистской манеры своих друзей и своей собственной, у каждого индивидуальной:
Опять вино И нескончаемая лента Немеркнущих стихов. Есенин с навыком степного пастуха Пасет столетья звонкой хворостиной. Чуть опаляя кровь и мозг, Жонглирует словами Шершеневич, И чудится, что меркнут канделябровые свечи, Когда взвивается ракетой парадокс. Не глаз мерцание, а старой русской гривны: В них Грозного Ивана грусть И схимнической плоти буйство (Не тридцать им, а триста лет), — Стихи глаголет Ивнев, Как Псалмы, Псалмы поет, как богохульства… Но кто красивой крупной птицей вдруг метнулся От кресла и до люстр? Под мариенгофским черным вымпелом На северный безгласный полюс Флот образов Сурово держит курс. И чопорен и строг словесный экипаж. Мы знаем, любострастно внуки скажут: В то время лиры пели, Как гроза.А. Мариенгоф одним из первых почувствовал чуждость свою и своих собратьев по цеху новой социалистической реальности, пролетарскому искусству и констатировал: «…Не наши песни улица поет» [262]. Искусство имажинистов было слишком интеллектуальным и необычным по форме, чтобы стать массовым. Да их бы и не устроило ощущение доступности своей поэзии массе. Они скорее уподобили бы (и уподобляли) поэзию чудесному саду, который ассоциировался в их сознании с сакральным Садом из Песни Песней:
О друга, нам земля отказывает в материнстве. Пусть будем мы в своей стране чужими. Делить досуги с ними мудрено, — Они целуют в губы нелюбимых, Они без песен пьют вино. Не говорите ж стихотворцам горьких слов. В пустыне жизнь что легкий дым, Но хлеб черствее, чем каменья. Мы сами предадим Торжественному запустенью Любимые сады стихов.Образ Сада, связанный с таинственным Пардесом из Песни Песней, чрезвычайно важен для Матвея Давидовича Ройзмана (1896–1973), одного из самых активных членов «Ордена имажинистов», прославившегося своей кипучей энергией в издании журнала и подготовке сборника «Имажинисты» (М., 1925).
М. Ройзман родился в еврейской семье. В автобиографии он сообщал: «Отец мой в молодые годы работал в кузнице, потом служил и был приписан к мещанам» [40] . В детстве на будущего поэта большое влияние оказал дед, николаевский кантонист и знаток Талмуда. Образы, сюжеты и мотивы Танаха и Талмуда, еврейские праздники и ритуалы навсегда запечатлелись в сознании мальчика, чтобы затем излиться в строках его стихов, удивляющих свежей и необычной для русской поэзии образностью, в которой происходит наглядное слияние русского и еврейского не только на уровне метафорики, но и самой лексики, когда в контекст русского слова включаются специфические еврейские понятия, термины, иногда — в их ивритско-ашкеназском звучаниии:
40
Цит. по: Шнейдерман Э. М. Матвей Ройзман \/ Поэты-имажинисты. С. 367. Как указывает Э. М. Шнейдерман, отец поэта служил в оптовой торговле (Там же). Далее биографические сведения о М. Ройзмане приводятся но данному источнику.
41
Имеется в виду то, что Господь (Эль Цеваот, или Эль Цваот, — Бог Сил, или Бог Воинств; в русской традиции — Саваоф) после Исхода еврейского народа из Египта повелел посвящать Ему всех первенцев за спасение еврейских первенцев во время Десятой казни (Исх 13:1-16); позднее, однако, Бог дал определение: выкупать первенцев у левитов, а последним — служить в Скинии Завета, а затем в Храме за всех первенцев Израиля (Числ 3:12; 18:15–16); отсюда — и до сих пор существующий в еврейской традиции символический обычай выкупа первенца-сына (пидъон га-бен) у когена-священника (из колена Леви, из рода Аарона).
42
Имеется в виду Книга Жизни, куда, согласно иудейской традиции, Всевышний записывает все дела и поступки человека, взвешивая их ежегодно на весах справедливости и милосердия. Отсюда традиционное пожелание в Новый год: «Да будет вам записано в Новом году только хорошее!»
43
Правильнее Йом-Киппур (букв, с иврита «День Очищения», «День Искупления») — один из двух важнейших (наряду с Песахом, или Пасхой) праздников в еврейской традиции, установленных, согласно Торе, Самим Богом; именуется также Судным Днем. Йом-Киппур наступает на десятый день после Рош-га-Шана — Нового года по еврейскому календарю. Смысл праздника — в осмыслении пройденного отрезка жизни (года), осознании человеком грехов и ошибок, в искреннем покаянии перед ближними и Всевышним, Который именно в этот день, как полагает еврейская традиция, пересаживается с трона Суда на трон Прощения. Именно после Йом-Киппура Всевышний делает окончательную запись в Книге Жизни о делах — добрых и злых — того или иного человека, определяет его судьбу.
44
Речь идет о еврейском обычае обрезания крайней плоти, предписанном Всевышним праотцу еврейского народа Аврааму как знак Союза (Завета) с Ним, как символ подчинения воле Всевышнего и очищения от всякой нечистоты. С этим связан также выраженный метафорически призыв Торы беззаветно служить Богу, сняв со своего сердца грубую оболочку: «Обрежьте крайнюю плоть сердца своего!».
45
Имеется в виду обычай каппарот, практиковавшийся в европейских (ашкеназских) еврейских общинах, когда белоснежный петух (для мужчин) или курица (для женщин) символически приносились в жертву Богу, как бы принимая на себя их грехи; мясо птицы при этом жертвовалось неимущим.
46
Адонаи, или Адонай (иврит. «Господь»), — одно из древнейших именований Бога в Торе, служащее также заменой непроизносимого Тетраграмматона (см. вступительный очерк к книге).
47
Имеется в виду Ноев ковчег, спасшийся во время потопа, но также, вероятно, и Ковчег Завета — вместилище Ск^жалей с Десятью Заповедями, составляющими «сердце» Торы, как и сердце поэта. Багровые воды потопа символизируют, вероятно, кровь, пролитую во время многочисленных еврейских погромов в «черте оседлоети» в конце XIX — начале XX вв., а также в годы Гражданской войны.
В 1914 г. Ройзман окончил с серебряной медалью Московское коммерческое училище. Еще раньше, примерно в четырнадцать лет, он увлекся театром, участвовал в любительских спектаклях, которые устраивались летом на подмосковных дачах, организовывал детские праздники, по мере взросления играл в различных драматических студиях. В училище Ройзман начал писать стихи и рассказы для училищного рукописного журнала «Рассвет». В 1915 г. один из рассказов Ройзмана попал к Леониду Андрееву, который пожелал встретиться с начинающим писателем. В 1916 г. поэт поступил на юридический факультет Московского университета. С 1918 г., одновременно с учебой, он работал переводчиком в Красной Армии, с 1919 по 1923 годы вел культурно-просветительскую работу в армейских клубах.
Дебютом Ройзмана в печати стало стихотворение «На дворе», опубликованное в 1918 г. в журнале «Свободный час». Уже в декабре того же года он был принят во Всероссийский союз поэтов, где позднее работал заведующим издательством. В
1919 г. вместе с поэтом Диром Туманным (Н. Н. Пановым) Ройзман организовал книжную лавку при московском Дворце искусств. Он показал свои стихи В. Брюсову, и тот следующим образом отозвался о них: «Автор работает добросовестно. Его размеры разнообразны, рифмы часто богаты, иногда правильные, иногда модерные, образы есть и простые и очень изысканные, темы — всевозможные и т. д. Но пока все это — ученические упражнения. Есть все надежды, что техникой автор овладеет. Тогда явится возможность судить, поэт ли он. Пока ответить на этот вопрос трудно» [48] . В сентябре 1919 г. Ройзман подписал устав «Ассоциации вольнодумцев», а в феврале
48
Цит. ио: Шнейдерман Э. М. Матвей Ройзман // Поэты-имажинисты. С. 367–368.