Танах и мировая поэзия. Песнь Песней и русский имажинизм
Шрифт:
Как явствует из контекста, мессианские надежды М. Ройзмана связываются с потрясениями и революционными преобразованиями, произошедшими и происходящими в России. Ему кажется, что возродилось героическое время Хасмонеев (Маккавеев), время борьбы за истинную свободу, что вместе с обновляющейся Россией переживут обновление все ее дети, все составляющие ее народы, в том числе и евреи. Молот Йегуды Маккаби (Иуды Маккавея), который обрушился на врагов в древние времена (согласно народной этимологии, прозвище Маккаби происходит от слова «молот»), ассоциируется в сознании поэта с молотом на красном флаге:
Пью вино воспоминанья В заповеданной главе О грозе былых восстаний Маккавейских сыновей… Сокрушил мечом Иуда Войско Антиоха [55] в прах, — Колесницы, башни — грудой В пасть Хоронского костра [56] . И вождя прозвал Израиль Молотом за тот удар, На кровавых маках края Песни мятежа создал… Слышу рев, и лязг, и грохот: Лагерь Горгия [57] — золой, И на вражеских воротах — Бусы вражеских голов. И на стяге в блеске молний, За Хевроном далеко, Золотом расшитый молот Смотрит в озеро веков.55
Антиох IV Эпифан, царь из династии Селевкидов, начавший в Иудее во II в. до н. э. насильственную эллинизацию. Именно в ответ на его притеснения в 167 г. до н. э. вспыхнуло восстание под руководством Маккавеев. См. подробнее во Введении.
56
Хорон — место, где был разбит селевкидский военачальник Серон с большой армией.
57
Горгий — один из полководцев Антиоха IV.
Древний Хеврон, где раскинул некогда шатры, придя в Землю Обетованную, праотец еврейского народа Авраам, древний центр колена Йегуды, символ самой Иудеи, рифмуется в сознании поэта с Россией. Он наивно верит в то, что доблесть и мудрость древнего народа, его традиции, его несгибаемая вера понадобятся новой России:
Только осень леденеет, Только полночь глубока, — Пей из книги Хасмонеев, О душа, второй бокал! Я при встрече Рош Гашоно Не посыплю хлеб золой, А в России сокрушенной Прокричу ему: «Шолойм!» Даст червонные доспехи Тополь в северном лесу, И седые ночи с песней Лук и стрелы принесут. Ибо в мире повторимы Огневые времена, От которых кровью принял И борьбу, и бунт, и знак! Ибо с веткою маслины, В радуге семи свечей, Проворкует год счастливый Слава на моем плече!Поэт с искренней и трогательной любовью пишет о России и сокрушается, что она долго была ему и его народу не матерью, но мачехой. Тем не менее он видит ее в светлом образе седой усталой матери и тревожится за ее судьбу, ищет для нее слова утешения:
Еще задорным мальчиком Тебя любил и понимал, Но ты была мне мачехой В романовские времена. А разве ты не видела, Что золотой пожар возник От зависти и гибели И человеческой резни? Что снеговыми вихрями Кружился выщипанный пух И сам кружил притихшую И сумасшедшую толпу? И я, покорный пасынок, Тужил, что вместе не погиб, Тужил над желтой насыпью Единоплеменных могил. И ждал, пока ты, добрая, Придешь на утренней заре Усталого и скорбного По-матерински пожалеть. И вот в пушистом пурпуре, Седая, светлая, стоишь, И слезы, слезы крупные Сбегают на глаза твои. Ах, что сказать мне наскоро? Каких же не хватает слов? И я целую ласково Морщинистый, спокойный лоб. Ведь я задорным мальчиком Тебя любил и понимал, Но ты была мне мачехой В романовские времена.Поэт верит, что две его родины — Земля Обетованная и Россия — могут породниться. Недаром Россия предстает в образе моавитянки Рут и ее свекрови, скиталицы и страдалицы Наоми (Нооми), пришедших в Иудею, в Бет-Лехем (Вифлеем; в ашкеназской версии — Бейс-Лехем), который стал родиной и для язычницы — а отныне иудейки — Рут. И вновь серп в руках Рут, жнущей на поле Боаза (Вооза; у Ройзмана — Воаз), как и серпы других жнецов, ассоциируются с золотым серпом на знамени, но одновременно — с серпом месяца на небе; сама же жатва символизирует грядущие счастливые дни (цикл «Новый год»):
И опять поанаю запах Набухающих полей, Где колосья в росных каплях Те же, те же столько лет! И в часы тяжелой жатвы, Под игру серпов и рук, Я увижу сердцем жадным У разлива нивы Руфь. Это ль не Бейс-Лехем древний? И Россия — Нооми, Здесь, голодная, к деревне Голову в пути склонит? И Воаз любимой Руфи Ссыпет звезды ячменя, — Звезды о поэте грусти, О Давиде прозвенят. И жнецы серпы положат, И в шатрах — костры бесед, А над ними тот же, тот же Отраженный в небе серп!Давид здесь упомянут не случайно, ведь Рут — его прабабка. Книга Рут, помимо прочих смыслов, говорит о рождении иудейской царской династии, мессианского рода Давида. Мессианскими надеждами дышат и строки Ройзмана:
Эй, серпы покрепче в руки, Жните золотые дни! Сестры, в каждой — сердце Руфи, И за колосом нагнись! Или не скреплен безмолвно Первым мятежом Завет? Братья, в каждом — сердце-молот, В нас — Иуда Маккавей! То вторая Книга Чисел Началась в двадцатый век, Оттого заря сочится Медом алым по траве. И в садах огнем налиты Яблоки, как буйный стих, Чтоб за трапезой с молитвой В этот мед их опустить. Пусть над вами стынет просинь И как талэс [58] облака, — Потекут вином хевронским Строфы бодрые в бокал!58
Талэс (в современном написании — талес, или на иврите таллит) — в иудаизме — мужское молитвенное покрывало в виде прямоугольного куска белой шелковой или шерстяной ткани с черными полосами и кистями. Талесом покрывают голову и окутывают плечи во время молитвы.
Хеврон славился своими виноградниками; кроме того, вино в Библии — символ истины и даров Божьих. Хевронскому вину уподобляет М. Ройзман поэзию (отсюда — название его сборника). Благословение Всевышнему над бокалом красного виноградного вина произносится в Субботу и еврейские праздники. Традиционная еврейская трапеза в праздник Нового года включает яблоки и мед, поэтому они упоминаются в финале цикла, и яблоки при этом уподобляются стиху (или стих яблокам). Но яблоки, мед, вино, виноград — важные топосы-лейтмотивы Песни Песней, и именно яблоня (яблоневый сад) символизирует возлюбленного, как гранатовый сад — возлюбленную.
Два этих сада — яблоневый и гранатовый — сливаются в поэзии М. Ройзмана в единый образ в цикле «Сад» (1923), в котором содержатся многочисленные аллюзии на Песнь Песней, имеющие не только любовно-эротическую, но и сакрально-мистическую подсветку. Сад, ассоциирующийся у поэта с Пардесом Песни Песней и Эдемским Садом (не случайно постоянно упоминаются смоквы, виноградные лозы), одновременно выступает как Сад поэзии, Сад творчества, соединяющий Восток и Запад, еврейское и русское:
Узлом тоски восточной Так закручен строго ритм, Что ассонанс на строчках Золотой серьгой горит. О брат! река скрывает Лодку. Веслами води, Как желтыми крылами, В звонкой россыпи воды! И полной, полной горстью Брызни в солнце из реки, И солнце вниз отбросит Жемчуга. Ты крылья кинь! И слушай, как упрямо Вечером зашепчет зыбь, Что мой хорей и ямбы — Виноград одной лозы. Как яблоки заката Упадут в камыш за мостом, И тишина покатит Ассонансы на простор.