Танах и мировая поэзия. Песнь Песней и русский имажинизм
Шрифт:
Особенно оригинально тема любви интерпретируется в поэме «Магдалина» (1919), первая часть которой посвящена Сергею Есенину («С любовью Сергею Есенину»), а вторая — Вадиму Шершеневичу. Она начинается с предостережения: в этом мире нужно прятать любовь, иначе она погибнет, не дождавшись солнца, весны:
Бьют зеленые льдины Дни о гранитные набережные. А я говорю: любовь прячь, Магдалина, Бережно. Сегодня, когда ржут Разрывы и, визжа над городом, шрапнели Вертятся каруселями, Убивая и раня, И голубую вожжу у кучера вырывают смертей кони, — Жители с подоконников Уносят герани, И слякотно: «Сохрани нам копеечки жизни Бог!..» А я говорю: «Прячь, Магдалина, любовь до весны, как проститутка „катеньку“ за чулок».Вся поэма построена как поток свободных ассоциаций, связанных с жуткой реальностью и образом Магдалины, как объяснение в любви Магдалине, соединяющей в себе и библейскую Марию из Магдалы (Магдалину), грешницу, спасенную милосердием и любовью Иисуса, и современную женщину в раме урбанистического пейзажа. Она предстает одновременно и как воплощение невинности, чистоты, и как олицетворение чувственной любви, самого вожделения:
А нынче мохнатые облака паутиной Над сучьями труб виснут, И ветер в улицах кувыркается обезьянкой, И кутают Туманы пространства в тулупы, в шубы, — Еще я хочу, Магдалина, Уюта Никогда не мятых мужчиной Твоих кружевных юбок.Поэт осознает невозможность любви в удушье современного города и в то же время понимает, что любовь — единственное спасение от этого удушья:
Слушай, ухом к груди, Как хрипло водопроводами город дышит… Как же любить тебя, Магдалина, в нем мне? Нет, ничего не хочу и не буду помнить… Поэт. Разве?.. Как все, как эти — Асфальтовых змей выкидыш. Дай же, дай холодных белых рук твоих, Магдалина, плети.Осознавая себя логическим «продуктом» бездушного города, проклятого и страдающего, распинающего поэтов, поэт видит облегчение своих мук только в любви, дерзко ассоциируя себя с Иисусом, у ног которого, оплакивая страдальца на кресте, склонилась Магдалина с распущенными золотыми волосами (так изображали ее европейские художники):
Стихами кропя ли Улицы, буду служить молебны. Смотри, Магдалина, нелюбы Опять распяли Поэта в зеркальных озерах витрин… Только губы, твои, Магдалина, губы, Только глаза небные, Только волос золотые рогожи Сделают воском Железо крестных гвоздей. Магдалина, я тоже ведь, тоже Недоносок Проклятьями утрамбованных площадей.С образом Магдалины у Мариенгофа сливаются многочисленные библейские ассоциации, но одна из самых важных — с героиней Песни Песней. Уже образ «волос золотые рогожи» вызывает в памяти метафору из Песни Песней, уподобляющую волосы красавицы сбегающему с горы козьему стаду. Дальнейший текст поэмы подтверждает, что в сознании поэта XX века как образец присутствует древний библейский текст, с которым он хочет вступить в дерзкое соревнование, точнее, как и В. Шершеневич в своей «Песне Песней», — с самим Соломоном:
Соломоновой разве любовью любить бы хотел? Разве достойна тебя поэма даже в сто крат Прекрасней, чем Песнь Песней? Ей у ступней Твоих ползать на животе И этим быть гордой.Мариенгоф дает собственную вариацию многомерного образа сада из Песни Песней, воплощающего в своем прямом прочтении прекрасное тело девушки, созревшее для любви. Но у русского поэта это отнюдь не гранатовый, но вишневый сад, чей образ автоматически включает русские, чеховские ассоциации и заставляет «рифмоваться» образ Магдалины с образом самой России:
Разве твое не прекраснее тело, чем сад Широкобедрый Вишневый в цвету? Ради единой Слезы твоей, Магдалина, Покорный, как ломовая лошадь Кнуту, Внес на Голгофу я крест бы как сладкую ношу.Тема страданий, тема Голгофской жертвы возникает закономерно и развивается дальше, ибо во имя любви лирический герой (поэт) готов отказаться даже от высшей награды на небесах:
В проломленный льдинами Борт Души — любви пламень… Как же мне, Магдалина, портновским аршином Вымеривать страданьями огаженные тротуары? Каким абортом Расстланное твоими глазами Сердце спасти? Старая Песенка!.. Опять про весну Панели захлюпали снегом, разъеденным солью… Магдалина, слыхала — Четвертым Анатолию Предложили воссесть одесную, А он, влюбленный здесь на земле в Магдалину: «Не желаю!» — гордо.«Четвертым» — вероятно, рядом со Святой Троицей. Образы новозаветные теснейшим образом переплетаются в поэме с ветхозаветными. Чтобы выразить мысль о святости любви даже в грешное время, поэт вспоминает о Скинии и Скрижалях Завета, для которых и было, согласно Книге Исхода, сооружено переносное Святилище — Мишкан, обиталище Шехины — Присутствия Божьего:
Можно ли помнить о всякой вине, Магдалина? О нас же с тобой не напишут в Завете, Нашим скрижалям не выстроят скинию. Раскаяние свернется улиткой Уныния В каменной сердца раковине.Постепенно нарастает, набирает силу столь свойственная имажинизму в целом и особенно поэзии Мариенгофа тема поэта-паяца, шута и безумца, которому не писан закон, который не может ужиться в этом мире и смеется над ним, как и сам мир глумливо осмеивает и убивает поэта:
Граждане, душ Меняйте белье исподнее! Магдалина, я тоже сегодня Приду к тебе в чистых подштанниках. Что? — Кажется смешной трансформация? Чушь! Поэт, Магдалина, с паяцем Двоюродные братья: тому и другому философия С прочими — — мятные пряники! Пожалуйста, покороче: Любовь и губы. Ах, еще я хочу уюта твоих кружевных юбок.Настроения отчаяния и надежды, нарочитый цинизм и высокий пафос, обобщенность и предметность образов, поэт и паяц еще в большей степени парадоксально соединяются во второй части поэмы:
Больно, больно под конским крупом Любви ранам. Еще и еще в костеле Сердца: Ave Maria!.. <…> Будете, будете о поэте Плакать, как об Эдеме Ева! Зачем мне вашего неба абажур теперь, Звезд луковицы, Когда в душе голубой выси нет? Доктор, в голове — как в вертепе! Остановите! Мозг не может слученною сукой виться! Выньте безумия каучуковые челюсти, Со лба снимите ремни экватора, — Я ведь имею честь Лечиться у знаменитого психиатра! …Здравствуйте! Здравствуйте! У вас в прорубях Глаз золотые рыбки, А у меня, видите ли, сердца скворешник пуст… Опять и опять любовь о любви, Саломея об Иоканане, Опять и опять В воспоминания белого голубя, Стихами о ней страницы кропя. <…> …Нет, тоски не выпадут зубы… Лилии лилии… «Будем знакомы».