Чтение онлайн

Хельд насупился, покраснел, но промолчал, и больше в разговор не влезал. Даже отстал от них немного, чтобы не слышать, о чём они говорят. А Жан тихонько усмехнулся . «Если бы вы знали, ребятки, насколько я «не крепок» в вашей вере! Да мне просто плевать на неё с высокой колокольни. Я смотрю на ваш религиозный фанатизм, как на жизнь насекомых. Но должен же я, наконец, разобраться в отличиях между местными конфессиями? Если здесь, в этом мире, религия это основной способ морочить людям головы, то я должен, хотя бы в общих чертах, во всём этом ориентироваться».

– Два выставленных вперёд пальца, мой господин, это символ единства и божественности Эля и Триса. Они — одно и были одним, даже когда Трис совершил нисхождение в этот мир и творил здесь свои чудеса. Иларская церковь признаёт Триса богочеловеком, имевшим божественную сущность как в момент своего рождения на Небе, так и в любой момент своего пребывания в нашем подлунном мире.

– Разве наша, меданская, вера не говорит о Трисе того же?
– уточнил Жан.

– Меданские священники утверждают, что Трис, сын Эйля, не богочеловек, а обычный человек, имеющий, однако, в себе божественную суть, вложенную в него Эйлем. По медански - лишь вернувшись на Небо Трис слился со своим Отцом-Эйлем и стал богом. Так наш творец, Эйль узнал, каково это - быть человеком - и стал милосерднее к людям. Иларская же вера утверждает, что Трис и Эйль были нераздельны, были одним и до рождения Триса, и после его рождения, и в каждый миг земной жизни Триса от его нисхождения до вознесения обратно к Отцу.

– Мне кажется, разница столь незначительна, что почти не заметна для людей, далёких от богословия, - пожал плечами Жан.

Низам кивнул:

– Разница и правда не велика. Но она есть. И из неё вытекают все иные отличия в концепциях и обрядах. За столетия раздельного существования церквей в концепциях и ритуалах накопилось немало отличий.

– А в чём особенность риканской церкви?

– В том что епископ Торпелий изначально был еретиком. Его трактовку сущности Триса осудили все пять вселенских соборов тогда ещё единой трисианской церкви. Но его ересь пала на благодатную почву местных языческих суеверий. Риканские древние боги ощутимо отличались от меданских. Видимо это повлияло на то, что почти все риканцы благосклонно восприняли ересь Торпелия. Кроме риканцев немногие её разделяют, поэтому теперь очень часто торпелианскую ересь называют риканской. Возможно, дело в том, что земли населённые риканцами — Лорик, Норик и Лиирик бедны и непокорливы, полны высоких гор, укромных долин, неприступных крепостей. Даже в период расцвета Меданской империи риканцы лишь на словах подчинялись императорам, а на деле жили собственной жизнью в своих нищих, никому не нужных горах. При императоре Ардулии риканские провинции империи поддержали ересь Торпелия. Он был выбран епископом Норика, и основал в этой провинции, на высокогорном плато, город, который теперь все именуют Торпелем. Так вот - риканские еретики считают, что Трис, будучи сыном и во всём совершенным творением Эйля, тем не менее был обычным человеком, таким же как мы. А все свои чудеса совершал не благодаря своей божественной сущности, а лишь по изволению наблюдавшего за ним Эйля. Риканцы верят, что Трис лишь после вознесения и слияния с Эйлем обрёл свою божественную сущность.

– Обалдеть, - пробурчал Жан.

– Вот именно!
– сверкнул своими тёмно-карими глазами Низам.
– И при этом риканцы смеют называть свою веру «свято-отеческой», настаивая на прямой преемственности передачи основ веры, которую еретик Торпелий воспринял, якобы, от святых отцов, бывших учениками и первыми последователями Триса! Но Триса, самого Триса они вовсе не называют богом!

– Как же они его называют?

– Трис-чудотворец. Трис — божий сын.
– Низам осуждающе покачал головой. Понимаешь ли ты, господин, что это вопиющее…

– Всё, хватит, - Жан поднял ладонь, останавливая словоизлияния Низама.
– Мне не нужна религиозная проповедь, осуждающая риканцев. Довольно и того, что я узнал о сути различий, и теперь буду лучше понимать религиозные воззрения Гильбера и прочих риканцев… Теперь-то ты можешь рассказать мне о Звере?

– О Звере… - Низам нахмурился.
– Внутренний Зверь живёт в любом человеке. В этом мнении все трисиане едины. Этот Зверь — наши страсти, наши необузданные желания и бездумные животные порывы. Порой, в минуты опасности, внутренний Зверь даёт нам силы, чтобы спасти наше тело. Но обычно он нам мешает. Сбивает с верного пути. Затуманивает нам разум гневом, похотью, ленью. Внутренний Зверь толкает нас на грехи. Праведной жизнью живёт лишь тот, кто сумел одолеть своего Зверя, взять его в узду, подчинить своей воле. Меданские священники обычно говорят лишь об этом, внутреннем Звере - Tur mano prasis - Звере человеческих страстей, как называл его Трис.

– Это на каком языке?

– На мунганском. Трис говорил и проповедовал на мунганском, хоть и жил в Меданской империи. Меданский он, конечно, тоже знал, но большинство его учеников, ставших потом святыми отцами, были мунганцами. Иларскую веру не зря называют изначальной. Почти все Писания о жизни и речах Триса были сделаны мунганцами и на мунганском. Лишь потом, со временем, они были переведены на меданский и другие языки мира. Но при переводе, как ты понимаешь, неизбежно некоторое искажение смысла.

– Однако иногда я слышал, что священники говорили ещё и о внешнем Звере, - продолжил допытываться Жан.

– Tur manos heminis — важно изрёк Низам.
– Зверь человеческого многолюдства. Так Трис именовал толпу и любую другую большую общность людей. У любого человеческого многолюдства есть общая душа. И она не разумна. Общая душа человеческого многолюдства это душа Зверя. Она не понимает слов. Не понимает логики. Не подчиняется разуму. Зверь человеческого многолюдства понимает лишь простые знаки, понятные даже животным, он повинуется лишь простым, звериным страстям.

– Я не вполне понимаю о чём ты. Приведи пример, - попросил Жан.

– Толпа зрителей на ристалище, жаждущая крови и смерти одного из бойцов — вот пример внешнего Зверя. Воины, распалённые общим гневом и бегущие в бой. Разумный человек осторожен. Он не побежит сражаться туда, где риск умереть огромен, а выигрыш невелик. Но внешний Зверь, поддавшись гневу, может погнать своих людей на убой. А через минуту тот же Зверь, поддавшись страху, обратит своё войско в бегство по какой нибудь смехотворной причине, хотя бежать в момент, когда уже сцепился с врагом в рукопашном бою, это верная смерть… Зверь многолюдства, внешний Зверь, так же неразумен, как и внутренний Зверь. Но внешний Зверь сильней во сто крат. Он силён, как сильна толпа… И главное - любой Зверь, внутренний он или внешний, служит Куббату — духу противоречия и лжи, духу, издревле нарушающему гармонию мира, духу миражей и обманов, затмевающих разум. Любой Зверь так или иначе служит Куббату — врагу рода человеческого… Ясно ли я ответил на твой вопрос, господин?

– Да, вполне, - кивнул Жан.

– Не вполне, - заявил Гильбер. Он, оказывается, уже какое-то время ехал рядом с ними и слушал разглагольствования Низама.
– Этот лукавый иларец кое о чём умолчал. Внешний Зверь это не только толпа. Это любое многолюдство, в котором человек может потерять себя, утратить свой разум поддавшись общим порывам. Любая толпа это Зверь. Но не только. Зверь это любое крупное войско. Зверь это любая империя. Зверь это любая церковь. Зверь многолюдства силён везде, где собирается и действует вместе много людей.

– Несусветная ересь!
– всплеснул руками Низам.
– Церковь не может быть Зверем! И освящённая истинной верой империя — тоже.

– Человек может, толпа может, а церковь не может?
– усмехнулся Ги.

– Что же, ваша, риканская церковь — тоже Зверь?
– язвительно прищурился Низам.

– Да.

– Стало быть ты, посещая свою церковь, поклоняешься Зверю?
– «уел» его мунганец.

– Я поклоняюсь совершенному человеку Трису-чудотворцу и Элю-творцу. А Зверь… Я знаю, что он там есть, как и везде, и я не поклоняюсь ему. Я вижу его и стараюсь не попасть под его власть. Я поклоняюсь Человеку и Богу, но вовсе не Зверю. Если можно и нужно бороться со внутренним Зверем в своей душе, значит можно и нужно бороться и со Зверем многолюдства… Это не мои слова. Так говорил святой Торпелий.

– Глупость! Нелепость! У церкви нет Звериных страстей! И многолюдство в церкви лишь мнимое. Да, на молебны мы собираемся вместе, но каждый из нас один, сам предстоит перед Трисом и Элем, лично держит ответ за все свои мысли и прегрешения…

– Господин, уже полдень, - перебил его Гильбер, обращаясь к Жану.
– Лошади устали, а Рикард и Тьер совсем замучились. Не пора ли нам сделать привал, а заодно и пообедать? Вон там, на лесной опушке было бы удобно…

Жан остановил свою Рыжеухую, привстал на стременах и закричал, размахивая руками: