Чтение онлайн

Но голосъ изъ глубины души: «о теб будутъ печалиться любимые тобою, и одного ты можешь еще осчастливить», – вдохнулъ въ меня новыя силы, и я радовалась тому, что врачебное искусство возстановило мое здоровье. Въ ту пору, дорогой Генрихъ, письмо отъ тебя могло бы значительно облегчить мое состояніе, но твое молчаніе усилило мою муку.

Видть родителей, досел всегда счастливыхъ, – видть ихъ вдругъ такими убитыми, и особенно видть мать вчно въ слезахъ, – это было слишкомъ. Сверхъ того, мн предстояло вынести еще большую борьбу. Въ Линдов скончалась настоятельница. И такъ какъ о старйшей въ монастыр черезчуръ много говорили, а я была второю, можно было ожидать, что настоятельницею буду я. Дйствительно, меня спрашивали, хочу ли я быть ею; матушка совтовала мн занять этотъ постъ, для меня чрезвычайно выгодный, межъ тмъ какъ я не могла еще опредлить моего будущаго. Но мысль жить постоянно въ Линдов (что было бы въ такомъ случа необходимо) и воспоминаніе общанія, даннаго мною теб, – не жить тамъ – заставили меня избрать въ настоятельницы фрейлейнъ фонъ Рандовъ, которая вскор и займетъ это мсто.

Неужели теб меня не жаль? Мн пришлось много вынести. Утшь меня поскоре радостною встью о себ, подари мн какъ-нибудь два часа и напиши побольше.

Отъ сестеръ твоихъ слышу только, что ты пишешь имъ рдко, и самое большее, что могу узнать отъ нихъ, – это названіе твоего мстопребыванія; поэтому можешь себ представить, какъ хочется мн услышать побольше о теб.

Радостей у меня мало; порою наша маленькая Эмилія доставляетъ мн счастливыя минуты. Она начинаетъ уже говорить, и когда я спрашиваю: «что длаетъ твое сердечко?» она отвчаетъ отчетливо: “mon coeur palpite”, и при этомъ держитъ правую ручку на сердц. Когда я спрашиваю: «гд Клейстъ?» она раскрываетъ книгу и цлуетъ твой портретъ. Обрадуй меня скоре письмомъ, я очень нуждаюсь въ утшеніи.

Весна вернулась, но не принесла съ собою счастливыхъ минутъ, которыя она у меня отняла. Но я буду надяться. Рка, которая никогда не течетъ обратно, катится черезъ пустыни и скалы, но въ конц-концовъ доходитъ до прекрасныхъ, плодородныхъ странъ. Почему бы и мн не ждать отъ рки-времени, что, наконецъ, и она приведетъ меня къ прекраснйшимъ берегамъ? Желаю теб какъ можно больше счастливыхъ дней въ твоемъ путешествіи, а затмъ, наконецъ, и радостнаго отдыха.

Об картины Л. и книга со стихами хранятся у меня, остальныя вещи у твоего брата. Думали, что он принадлежатъ Карлу, и потихоньку переслали ихъ мн.

Напиши скоре твоей Вильгельмин.

Ааринзель, близъ Туна, 20 мая 1802 г.

Дорогая Вильгельмина!

Къ новому году получилъ я твое письмо, въ которомъ ты снова, съ большою сердечностью, требуешь, чтобы я вернулся на родину, и съ безконечною нжностью напоминаешь мн о твоемъ родномъ дом и о слабости твоего здоровья, какъ о причинахъ, мшающихъ теб послдовать за мною въ Швейцарію, и заканчиваешь словами: «Прочитавъ все это, длай, какъ знаешь». Я же, имя намреніе пріобрсть здсь землю, не жаллъ, съ своей стороны, просьбъ и объясненій въ цломъ ряд предшествующихъ писемъ, такъ что отъ дальнйшаго письма ждать было ужъ нечего; такъ какъ изъ твоихъ словъ мн показалось яснымъ, что и ты не ожидаешь отъ меня дальнйшихъ настояній, то я избавилъ и тебя и себя отъ непріятности письменнаго объясненія, которой, однако, только что полученное письмо отъ меня требуетъ.

По всей вроятности, я никогда не возвращусь на родину. Вы, женщины, не понимаете одного слова въ нмецкомъ язык; оно гласитъ: честолюбіе. Я могу вернуться лишь въ одномъ случа, а именно, если смогу отвтить ожиданіямъ людей, которыхъ я легкомысленно раздражилъ цлымъ рядомъ хвастливыхъ шаговъ. Это возможно, но пока невроятно. Короче говоря, если я не могу съ честью появиться на родин, то этого никогда и не будетъ. Это такъ же неизмнно, какъ характеръ моей души.

Я имлъ намреніе купить себ небольшое имньице въ Швейцаріи, и Паннвицъ уже переслалъ мн для этой цли остатки моего состоянія, какъ вдругъ за недлю до полученія мною денегъ отвратительное народное возстаніе отпугнуло меня отъ этого. Я сталъ считать счастьемъ, что ты не захотла послдовать за мною въ Швейцарію, уединился въ домик на островк на рк Аар, гд теперь, съ радостью или безрадостно, долженъ приняться за писательство.

Межъ тмъ, въ ожиданіи того, что мн посчастливится, – если мн вообще когда-нибудь посчастливится, – мое маленькое состояніе все убываетъ, и черезъ годъ, по всей вроятности, я буду совсмъ бднякомъ. Въ этомъ положеніи, когда у меня, кром горя, которое я длю съ тобою, есть еще и другія заботы, теб совсмъ неизвстныя, вдругъ приходитъ твое письмо и пробуждаетъ во мн вновь воспоминаніе о теб, къ счастью, немного ослабвшее.

Дорогая, не пиши мн больше. У меня нтъ въ настоящее время иныхъ желаній, кром желанія скоре умереть.

Г. К.

(Берлинъ, посл дня Св. Михаила 1810).

Моя Іетточка, мое сердечко, моя возлюбленная, моя голубка, моя жизнь, ясная и милая моя жизнь, свтъ моей души, мое все, мои имущества, мои замки, пашни, луга и виноградники, о, солнце моей жизни, луна и звзды, небо и земля, мое прошедшее и будущее, моя невста, моя двочка, моя дорогая подруга, моя душа, кровь моего сердца, сердце мое, моя зница, о, любимая, какъ мн тебя еще назвать? Мое золотое дитятко, моя жемчужина, мой драгоцнный камень, моя корона, моя королева и государыня. Возлюбленнйшая моей души, мое высочайшее и дражайшее, моя жена, моя свадьба, крещеніе моихъ дтей, моя трагедія, моя посмертная слава. Ахъ! Ты – мое второе, лучшее «я», мои добродтели, мои заслуги, моя надежда, прощеніе моихъ грховъ, мое будущее и мое блаженство, о, дочь неба, мое божье дитя, моя покровительница и заступница, мой ангелъ-хранитель, мой херувимъ и серафимъ, какъ я люблю тебя!

Людвигъ БЁРНЕ (1786—1837), извстный публицистъ и критикъ, шестнадцати лтъ пріхалъ въ Берлинъ учиться медицин къ профессору Герцу – въ жену котораго, красивую и талантливую Генріетту, молодой Бёрне влюбился со всмъ пыломъ юности и отчаяніемъ безнадежности. Оставивъ домъ Герца, Бёрне продолжалъ дружескую переписку съ Генріеттой.

(Я убжденъ, что было бы совершенно безплодно, если бы молодой человкъ сдлалъ попытку насильно вырвать изъ своего сердца пылкую любовь; и это было бы самоубійствомъ, если бы попытка удалась. Это – ршеніе моего разсудка; оно можетъ быть неврнымъ, но я торжественно завряю, что сердце мое ни малйшимъ образомъ въ немъ не участвуетъ).

… Я – человкъ. Вы произнесли мн приговоръ: я не могу больше жить. Вы пролили масло въ огонь, и пламя сжигаетъ мое сердце. Я долженъ погибнуть, если останусь дольше вблизи васъ. Я хочу ухать отсюда и напишу объ этомъ отцу.

Вашъ разумъ меня осудитъ, ваше сердце меня пожалетъ! Вы сметесь?.. Да покинетъ васъ память въ вашъ смертный часъ, чтобы вы не вспомнили этого событія.

Луи.

У меня дрожитъ рука, тоскливо замираетъ сердце. Я не могъ дольше выдержать. Домъ объятъ огнемъ, я долженъ спасаться, иначе погибну.

Когда я приду къ вамъ, не упоминайте ни словомъ объ этой записк, прошу васъ.

Мартъ 1803 г.

Прочтите эту записку и не гнвайтесь! Это – послднія слова въ этомъ род, которыя я пишу вамъ. Отвтъ, данный мн вами передъ этимъ, такъ же придавилъ меня, какъ я жаждалъ, чтобы вы меня обрадовали; вы сказали, что не можете обрадовать меня. Это было невозможно для вашего сердца, ибо кто другой, какъ не вы, являясь причиной моего горя, могъ бы быть и источникомъ моей радости? Такъ какъ я люблю васъ невыразимо, то какъ можете вы сердиться на меня за то, что я полагаю мое высшее счастье въ вашей благосклонности, и что ожиданіе этого счастья – мое единственное, мое самое горячее желаніе? Вы были нкогда такъ ласковы, такъ сердечны, такъ участливы ко мн. Отчего вы относитесь теперь ко мн иначе? Разв мн не больно? О, сжальтесь надо мною, чтобы жизнь моя не проходила такъ горестно, такъ безрадостно.

Конец ознакомительного фрагмента.