Чтение онлайн

Твой врный Людвигъ.

Въ понедльникъ вечеромъ, 6-го іюля 1801 г.

«Ты страдаешь, ты, мое сокровище! Теперь только я понялъ, что письма слдуетъ отправлять рано утромъ. Понедльникъ, четвергъ – единственные дни, когда почта идетъ отсюда въ К. Ты страдаешь; ахъ, гд я, тамъ и ты со мной; зная, что ты моя, я добьюсь того, что мы соединимся; что это будетъ за жизнь!!!! Да!!!! безъ тебя же буду жить, преслдуемый расположеніемъ людей, котораго я, по моему мннію, не заслуживаю, да и не желаю заслуживать; униженіе же одного человка передъ другимъ мн тяжело видть. Если же взгляну на себя со стороны, въ связи съ вселенной, что значу я? Что значитъ тотъ, кого называютъ самымъ великимъ? Но въ этомъ-то сознаніи и кроется божественная искра человка. Я плачу, когда подумаю, что ты не раньше субботы получишь всточку отъ меня. Какъ бы ты ни любила меня, я все-таки люблю тебя сильне; будь всегда откровенна со мной; покойной ночи! – Такъ какъ я лчусь ваннами, я долженъ вовремя итти спать (здсь три или четыре слова зачеркнуты рукою Бетховена такъ, что ихъ невозможно разобрать). Боже мой! чувствовать себя въ одно время такъ близко другъ отъ друга и такъ далеко! Не цлое ли небо открываетъ намъ наша любовь – и не такъ же ли она непоколебима, какъ небесный сводъ».

7-го іюля 1801 г.

«Здравствуй! Едва проснулся, какъ мысли мои летятъ къ теб, безсмертная любовь моя! Меня охватываютъ то радость, то грусть при мысли о томъ, что готовитъ намъ судьба. Я могу жить только съ тобой, не иначе; я ршилъ до тхъ поръ блуждать вдали отъ тебя, пока не буду въ состояніи прилетть съ тмъ, чтобы броситься въ твои объятія, чувствовать тебя вполн своей и наслаждаться этимъ блаженствомъ. Къ сожалнію, это надо; ты согласишься на это тмъ боле, что ты не сомнваешься въ моей врности къ теб; никогда другая не овладетъ моимъ сердцемъ, никогда, никогда. О, Боже, зачмъ покидать то, что такъ любишь! Жизнь, которую я веду теперь въ В., тяжела: твоя любовь длаетъ меня и счастливйшимъ и несчастнйшимъ человкомъ въ одно и то же время; въ моихъ годахъ требуется уже нкоторое однообразіе, устойчивость жизни, а разв они возможны при нашихъ отношеніяхъ? Ангелъ мой, сейчасъ узналъ только, что почта отходитъ ежедневно, я долженъ кончать, чтобы ты скорй получила письмо. Будь покойна; только спокойнымъ отношеніемъ къ нашей жизни мы можемъ достигнуть нашей цли – жить вмст; будь покойна, – люби меня сегодня – завтра – о, какое страстное желаніе видть тебя – тебя – тебя, моя жизнь (почеркъ становится все неразборчиве), душа моя – прощай – о, люби меня попрежнему – не сомнвайся никогда въ врности любимаго тобою Л.

Люби навки тебя, меня, насъ».

Іоганнъ ГЕЛЬДЕРЛИНЪ (1770—1843), поэтъ-романтикъ, былъ юношески влюбленъ (около 1788 г.) въ Луизу Настъ, въ письмахъ которой отразилась ея кристально-чистая, наивная душа. Впослдствіи, однако, Гельдерлинъ вернулъ ей обручальное кольцо и ея письма.

Что мы за люди – дорогая! Эта минута, проведенная мною у тебя, мнится, была счастливе, чмъ вс мои часы съ тобою. Невыразимо хорошо было мн, когда я шелъ по гор и чувствовалъ еще на губахъ твой поцлуй. Я съ такимъ жаромъ глядлъ кругомъ, я могъ бы обнять весь міръ, и до сихъ поръ это чувствую! Твои фіалки стоятъ передо мною, Луиза! Я сохраню ихъ пока возможно.

Ты читаешь Донъ-Карлоса, я также буду его читать, по вечерамъ, окончивъ работу.

Я въ самомъ дл пишу стихи безъ памяти – долженъ послать пакетецъ доброму Шубарту.

Во время прогулокъ сочиняю стихи и заношу въ мою аспидную записную книжечку, и о комъ, какъ ты полагаешь? о теб! о теб! а потомъ все стираю. Это я и длалъ, когда увидлъ тебя спускающеюся съ горы.

О, дорогая! о Бог и обо мн думаешь ты, сидя въ твоей комнатк? Оставайся такою, ты, быть можетъ, – единственная изъ сотенъ.

Придетъ ли сегодня сестра твоя, фрейлейнъ Вильгельмина? Послала ли ты ей письмецо? Или передашь ей его теперь? Я слышалъ, что она чувствуетъ себя лучше. Я еще долженъ послать письмецо Бильфингену, но вижу, что это невозможно раньше завтрашняго дня.

Если бы я всегда былъ такъ счастливъ, какъ теперь! Но я люблю тебя во всякомъ настроеніи, и поэтому положеніе мое не изъ худшихъ. Думай чаще обо мн. Ты знаешь: неразлучно

твой Гельдерлинъ.

Что это было за письмо, дорогая!.. Если бы ты могла видть, какъ я проливалъ слезы искреннйшей радости при этомъ новомъ доказательств твоей невыразимо-сладкой, счастливящей любви, какъ искренне чувствовалъ я въ ту минуту, что я въ теб имю, и какъ моя жизнь течетъ весело, покойно. О, дорогая двушка! Твоя любовь и въ разлук – счастье. Эта тоска по теб – счастье для твоего возлюбленнаго, ибо каждое мгновенье говоритъ мн, что и ты также тоскуешь обо мн, что для тебя эти годы такъ же безконечно-долги, какъ и для меня. А еще одиннадцать недль до Пасхи, дорогая! Разумется, это смшно, – еще одиннадцать недль – или будемъ такъ утшать другъ друга – а потомъ, о, Луиза, Луиза, потомъ… Я не могу назвать блаженства, которое ожидаетъ меня въ твоихъ объятіяхъ – буквы – лишь буквы, и лучше я дамъ теб почувствовать, какъ это ожиданіе поднимаетъ мою душу. Ты вдь еще помнишь милыя слова нашего послдняго свиданія? Глубоко ли они запали теб въ душу? О, Луиза! Они – моя вчная мысль въ одиночеств, мое единственное занятіе въ счастливыя минуты, посвященныя теб.

А твой сонъ? Чудная, дорогая двушка, отчего я такъ счастливъ? Но насколько я былъ бы блаженне, если бы могъ излить въ твоихъ объятіяхъ мое полное счастья сердце! Я такъ счастливъ, когда вспоминаю, какъ часто я терпливо, съ душою, полною тоски, – ждалъ на томъ мстечк, пока не увижу дорогую у окна, и какъ восхищала меня мысль, что ты ни на кого не смотришь во всемъ огромномъ мір, кром твоего Гельдерлина, что я одинъ живу въ твоей груди! Луиза! Луиза! Когда я увидлъ тебя, выходящею изъ твоего дома навстрчу крестному ходу – все это во мн еще такъ живо: чудная, величественная процессія, милые глаза, глядящіе на меня снизу, и ожиданіе счастливой минуты, такъ ясно написанное на твоемъ лиц, – земля и небо исчезли передъ нами въ тиши сумерекъ. А добрая Генрика, въ самомъ дл, у тебя? Да воздастся ей въ ея новой жизни тысячекратно за ту дружбу, которую она намъ выказывала. Съ ея радостною и ласковою душой она, наврное, будетъ счастлива и осчастливитъ своего супруга.

Помнишь счастливые дни въ Леонберг – помнишь восхитительные часы? Часы самой пламенной, самой сладкой любви! О, Луиза, разв невозможно пожить у добрыхъ людей гд-нибудь вблизи тебя? Разв я не заслужилъ еще этого? Достигнуть такого счастья – и снова вчные планы… но вдь это и ты переживаешь, дорогая душа! Дни, проведенные въ Леонберг, были черезчуръ хороши, чтобы не вспоминать о нихъ постоянно. Ахъ, отъздъ!

Сладкая боль залила мн душу и сопровождала меня всю дорогу. Лишь когда я увидлъ горы вблизи Нюртингена, а Леонбергскій лсъ мало-по-малу исчезъ за мною – лишь тогда полились изъ глазъ моихъ слезы горчайшей боли – и я долго стоялъ на мст. Остальная часть моего пути снова показалась мн такою же горькою, какъ прежде. – Тысяча поклоновъ твоимъ сестрицамъ, а также и фрейлейнъ Кейфелинъ; пожелай отъ меня къ новому году проворства ея кисти.

Спи покойно, дорогая! Люби меня, какъ любила до сихъ поръ.

Вчно твой Гельдерлинъ.

Генрихъ КЛЕЙСТЪ (1777—1811), выдающійся поэтъ-романтикъ, любилъ свою подругу дтства, Вильгельмину фонъ Ценге. Но подъ вліяніемъ матеріальныхъ неудачъ и запросовъ честолюбія, Клейстъ ршилъ отказаться отъ мысли о брак съ нжно любившей его двушкой. Поздне, въ 1810 г. Клейстъ подружился съ болзненной, романтически настроенной Адольфиной Фогель; оба ршили покончить съ собой – воплотить мечту Клейста, съ которой онъ не разъ уже обращался къ любимой имъ сестр Маріи и которой онъ съ восторгомъ пишетъ передъ смертью: «Я нашелъ подругу съ душою, парящей подобно молодому орлу, согласную умереть со мной». Въ 1811 г. Клейстъ застрлился, предварительно застрливъ свою подругу.

Франкфуртъ на Одер.

(Начало утрачено).

…Ясною увренность, что я любимъ вами… Разв каждая строчка не дышитъ радостнымъ сознаніемъ раздленной и счастливой любви? И все же кто мн это сказалъ? Гд это написано?

Что долженъ я заключить изъ той радости, которая оживляетъ васъ со вчерашняго дня, изъ тхъ слезъ счастья, которыя вы проливали во время объясненія съ вашимъ отцомъ, изъ той доброты, съ которою вы смотрли на меня въ послдніе дни, изъ того сердечнаго доврія, съ которымъ вы со мною говорили въ иные изъ истекшихъ вечеровъ, и особенно вчера за фортепіано; что долженъ я заключить изъ той смлости, съ которою вы приближаетесь теперь ко мн, даже въ присутствіи постороннихъ, межъ тмъ, какъ раньше вы робко держались вдали отъ меня, – спрашиваю я, что долженъ я заключить на основаніи этихъ почти несомннныхъ черточекъ, Вильгельмина, какъ не то, что я – любимъ?

Но смю ли я врить моему зрнію и моему слуху, смю ли я врить моему уму и моему чутью, смю ли я врить моему легковрному сердцу, которое однажды уже обманулось подобными признаками? Не долженъ ли я скоре не доврять моимъ заключеніямъ, такъ какъ они доказали мн уже однажды, какъ они бываютъ неврны? Что я могу, въ сущности, подумать, какъ не то, что я зналъ уже полгода тому назадъ, – спрашиваю я васъ, что могу я подумать, какъ не то, что вы меня любите и цните, какъ друга?

И тмъ не мене, я хочу знать больше, и очень хотлъ бы знать, что чувствуетъ по отношенію ко мн ваше сердце, Вильгельмина? Позвольте мн заглянуть въ вашу душу! Раскройте ее передо мною съ довріемъ и чистосердечіемъ! Такъ много доврія, такъ много безграничнаго доврія съ моей стороны заслуживаетъ же нкотораго отвта и съ вашей стороны! Я не говорю, что вы должны любить меня, потому что я люблю васъ; но доврять мн вы должны, потому что я доврился вамъ безгранично. Вильгельмина! Напишите мн отъ всей души, отъ всего сердца! Введите меня въ святилище вашего сердца, котораго я въ точности еще не знаю.