Чтение онлайн

Фонтенебло, апрля… 1814 г., 8 ч. веч.

Моя славная Луиза, я получилъ твое письмо, я вижу изъ него, какъ ты огорчена, что еще усиливаетъ и мое горе. Съ удовольствіемъ вижу, что Корвизаръ [16] тебя ободряетъ, за это я ему безконечно благодаренъ. Онъ оправдываетъ своимъ благороднымъ поведеніемъ то мнніе, которое я о немъ имлъ; скажи это ему отъ моего имени. Онъ долженъ мн часто посылать маленькіе бюллетени о состояніи твоего здоровья. Постарайся тотчасъ отправиться въ Эксъ, воды котораго теб, какъ мн передавали, предписалъ Корвизаръ. Будь здорова, заботься о здоровь – твоемъ и твоего сына, который нуждается въ твоемъ попеченіи.

Я намреваюсь отправиться на островъ Эльбу, откуда теб напишу. Также буду всячески стараться встртить тебя.

Пиши мн часто, адресуй письма вице-королю или твоему дяд, когда онъ, какъ говорятъ, сдлается великимъ Герцогомъ Тосканскимъ.

Прощай, моя милая Луиза-Марія!

Наварра, 19 апрля 1810 г. [17]

Государь!

Я получила чрезъ моего сына удостовреніе, что Ваше Величество изъявили согласіе на мое возвращеніе въ Мальмэзонъ, и на выдачу мн средствъ для поправленія Наваррскаго замка.

Эта двойная ваша милость, Государь, облегчаетъ меня отъ огромныхъ заботъ и избавляетъ отъ опасеній, на которыя наводило меня длительное молчаніе Вашего Величества. Меня тревожила мысль – быть вами окончательно позабытой, теперь я вижу, что этого нтъ. И потому я теперь мене несчастна, ибо быть счастливой – врядъ ли уже мн когда удастся въ будущемъ. Въ конц этого мсяца я отправлюсь въ Мальмэзонъ, если Ваше Величество не находитъ къ тому препятствій. Но я считаю нужнымъ сказать вамъ, Государь, что я не такъ скоро воспользовалась бы предоставленной мн въ этомъ отношеніи Вашимъ Величествомъ привилегіей, если бы жилище въ Наварр не требовало бы настоятельныхъ поправокъ, – не столько ради моего здоровья, сколько ради здоровья меня окружающихъ. Я намревалась лишь короткое время пробыть въ Мальмэзон; скоро я его покину и поду на воды. Но Ваше Величество можетъ быть уврено, что я буду жить въ Мальмэзон такъ – словно онъ находится за тысячу миль отъ Парижа.

Я принесла большую жертву, Государь, и чувствую съ каждымъ днемъ все больше ея величину; однако, эта жертва, которую я приняла на себя, будетъ доведена до конца. Счастье Вашего Величества ни въ коемъ случа не будетъ омрачено никакимъ выраженіемъ моего горя.

Непрестанно буду я желать счастья Вашему Величеству, можетъ ради того, чтобы снова васъ увидть; но Ваше Величество можетъ быть уврено, что я всегда буду безмолвно почитать ваше новое положеніе; уповая на прежнее ваше ко мн отношеніе, не буду требовать никакихъ новыхъ доказательствъ; надюсь только на справедливость вашу.

Я ограничиваюсь, Ваше Величество, просьбой о томъ, чтобы Ваше Величество само соблаговолило изыскать способъ – доказать мн и моимъ приближеннымъ, что я еще занимаю маленькое мсто въ вашей памяти, и – большое въ вашемъ уваженіи и дружб. Что бы это ни было – это смягчитъ мое горе, не нарушая при этомъ, какъ мн кажется, счастья Вашего Величества, о которомъ я больше всего думаю.

Жозефина.

Не по поводу утраты трона позволяю я себ выразить вамъ сочувствіе; по собственному опыту знаю, что съ этимъ можно примириться; но больше всего скорблю я о томъ гор, которое доставило вамъ разставанье съ вашими старыми сподвижниками по слав.

Ахъ! какъ охотно полетла бы я къ вамъ, чтобы доказать вамъ, что изгнаніе можетъ спугнуть лишь мелкую душу, и что несчастье не только не уменьшило мою безкорыстную привязанность, но придало ей еще новую силу.

Я намревалась покинуть Францію, послдовать за вами, посвятить вамъ остатокъ жизни, отъ чего вы были такъ долго избавлены. Меня удержала одна единственная причина, и вы ее отгадаете.

Когда я узнаю, что я, наперекоръ всмъ вроятіямъ, единственная, желающая выполнить свой долгъ – ничто не сможетъ меня удержать, и я отправляюсь въ то единственное на земл мсто, гд отнын я могу быть счастлива, ибо тамъ я могу утшать васъ – находящагося одного въ несчастій. Прощайте, Государь, все, что я могла бы прибавить, – покажется излишнимъ; теперь нужно не на словахъ, а на дл доказывать вамъ свое отношеніе. Мн нужно ваше согласіе.

Люсьенъ БОНАПАРТЪ (1775—1840), потерявъ (1800 г.) свою первую жену и будучи еще очень молодымъ человкомъ, влюбился въ красавицу, жену банкира Рекамье, которую онъ настойчиво, хотя и безуспшно, преслдовалъ своими пламенными письмами и наивными жалобами.

У меня не хватило силъ отослать вамъ мое письмо. Вы пригрозили мн его разорвать и вернуть клочки… Моя рука была вамъ сегодня послушна… Вы не должны читать моихъ жалобъ, моихъ проклятій, моихъ богохульствъ… Но вы услышите мои вздохи, и даже если бы мои страдальческіе стоны разбивались о вашу непоколебимость подобно волнамъ, тщетно лобызающимъ берегъ, то и тогда вы все же услышите мои слова. О, Джульетта, – никогда еще такъ васъ не любили, и никогда не будутъ такъ любить!

Какое-то тайное очарованіе исходитъ даже отъ вашей непоколебимости. Вы отвергаете мои мольбы; вы приказываете мн молчать; вы лишаете меня надежды, Вы повторяете увренія, которыя причиняютъ мн страданія; вы разрушаете иллюзію раньше ея возникновенія; вы молчите, когда одно слово могло бы меня сдлать счастливымъ. Но вс эти жестокости перемшаны у васъ съ такой граціей! Одно движеніе, одно двусмысленное слово, одна привтливая улыбка, одно согласіе, подавленный вздохъ, чуть-чуть меланхоліи, слдующей за веселостью, – вс эти маленькіе пустячки вознаграждаютъ за вашу сдержанность. Таково воздйствіе этихъ пустяковъ на мою душу. Судите же, о, моя Джульетта, могу ли я жить, чувствуя наполовину?

Вчера вечеромъ мн казалось, что на вашемъ лбу засіялъ лучъ, и въ вашемъ взгляд мн почудилось сладостное, многозначительное волненіе. Я затрепеталъ… но такъ какъ я не смлъ поврить моему чрезмрному блаженству, то я отказался отъ сладкой мечты. Не повредила ли мн моя робость? Не было ли это волненіе предвстникомъ того чистаго, пламеннаго, небеснаго чувства, которое вы такъ умете внушать и которое, наконецъ, должны же и сами испытать? О, Джульетта, если бы это было такъ, я прошу у васъ въ даръ лишь одну ленту, – символъ господства и рабства, и пару локоновъ – символъ любовныхъ узъ. Пусть эти локоны и эта лента будутъ вашимъ единственнымъ отвтомъ Ромео. О, тогда онъ сможетъ упасть къ вашимъ ногамъ, услыхать, какъ его назовутъ другомъ, пролить нжную слезу надъ вашимъ пніемъ, и въ этотъ моментъ высочайшаго блаженства поклясться вамъ въ чистот и восторженности своей боготворящей любви!

О, Джульетта… ленту… [18] пару локоновъ… одну слезу…

Людовикъ БЕТХОВЕНЪ (1770—1827) писалъ эти письма въ 1801 г. шестнадцатилтней двушк – красавиц, графин Джульетт Гуакарди; знаменитый композиторъ посвятилъ ей извстную сонату въ Cismoll. Когда Бетховенъ давалъ ей уроки, графиня была уже помолвлена за ея будущаго мужа, графа Галенберга, – посредственнаго музыканта.

6-го іюля, утромъ, 1801 г.

«Ангелъ мой, жизнь моя, мое второе я – пишу сегодня только нсколько словъ и то карандашемъ (твоимъ) – долженъ съ завтрашняго дня искать себ квартиру; какъ это неудобно именно теперь. – Зачмъ эта глубокая печаль передъ неизбжнымъ? Разв любовь можетъ существовать безъ жертвъ, безъ самоотверженія; разв ты можешь сдлать такъ, чтобы я всецло принадлежалъ теб, ты мн, Боже мой! Въ окружающей прекрасной природ ищи подкрпленія и силы покориться неизбжному. Любовь требуетъ всего и иметъ на то право; я чувствую въ этомъ отношеніи то же, что и ты; только ты слишкомъ легко забываешь о томъ, что я долженъ жить для двоихъ, – для тебя и для себя; если бы мы совсмъ соединились, мы бы не страдали, ни тотъ, ни другой. – Путешествіе мое было ужасно: я прибылъ сюда вчера только въ четыре часа утра; такъ какъ было слишкомъ мало лошадей, почта слдовала по другой дорог, но что за ужасная дорога! На послдней станціи мн совтовали не хать ночью, разсказывали объ опасностяхъ, которымъ можно подвергнуться въ такомъ-то лсу, но это меня только подзадорило; я былъ, однако, неправъ: экипажъ могъ сломаться на этой ужасной проселочной дорог; если бы попались не такіе ямщики, пришлось бы остаться среди дороги. – Эстергази отправился другой обыкновенной дорогой на восьми лошадяхъ и подвергся тмъ же самымъ непріятностямъ, что я, имвшій только 4-хъ лошадей; впрочемъ, какъ всегда, преодолвъ препятствіе, я почувствовалъ удовлетвореніе. Но бросимъ это, перейдемъ къ другому. Мы, вроятно, вскор увидимся; и сегодня я не могу сообщить теб заключеній, сдланныхъ мною относительно моей жизни; если бы сердца наши бились вмст, я бы, вроятно, ихъ не длалъ. Душа переполнена всмъ, что хочется сказать теб. Ахъ, бываютъ минуты, когда мн кажется, что языкъ нашъ безсиленъ. Развеселись, будь попрежнему моимъ неизмннымъ, единственнымъ сокровищемъ, какъ и я твоимъ, объ остальномъ, что должно съ нами быть и будетъ, позаботятся боги.