Чтение онлайн

На момент поступления она не была художником и с трудом собрала двадцать работ. Рисунки и этюды, выполненные в цвете, составляли меньшинство. В основном, папка содержала графику. И каждая из этих работ была подписана именем-звездой. Подпись занимала больше места, чем сам рисунок. Фрау Канн гордилась подписью и не подозревала, как та раздражает преподавателей из приемной комиссии. Один из них спросил:

– А что это у вас, на каждом листе один и тот же рисунок? Нам не нужны копии. Мы работаем с оригиналами.

Преподаватель шутил. Его коллеги оценили шутку и рассмеялись. И только фрау Канн – тогда просто Гретхен – не смеялась. У нее вообще не было чувства юмора. Она принялась объяснять, где находится рисунок, а где – подпись, как на все это смотреть и как воспринимать. Пока она объясняла, преподаватели переглядывались и тяжело вздыхали. Они успели догадаться, что у Гретхен нет чувства юмора. Потому решили, что лучше просто принять ее на факультет, ничего не спрашивая. Так и поступили.

Гретхен стала учиться на факультете изобразительного искусства, потом – преподавать, причем, всегда полагала, что именно звезда вела ее по жизни. Она зорко следила за работами своих учеников и тормозила те, что были посвящены звездам…

Вместе с картиной Ульма забыла и диск. Он остался лежать на столе.

Фрау Канн «включила» его и вгляделась в картину еще раз. С первыми аккордами зародилась идея грандиозной сценической композиции: сумерки, тишина, зажигаются звезды, начинает звучать мелодия.

«Природа и искусство отразятся в композиции как нельзя лучше. Они часто мешают друг другу, но здесь будут гармонично сочетаться». – Фрау Канн зажмурилась. В темноте зажглись звезды. Они были холодны, а музыка – пылала. Голос исполнителя звучал романтично и немного гасил огонь музыки, приручал его. Музыка и звезды диссонировали. Тем содержательнее были элементы картины. Цвета и линии выступали на первый план, закрывая собой все небо. Они чувствовали себя непринужденно, гуляли по небу и пританцовывали.

Пение без слов пришлось кстати: элементы картины вновь собрались, и от звезды повеяло ледяным холодом, который смогли растопить лишь страстные завывания. Музыка сменила темп, и вдруг звезда приняла человеческий облик.

Фрау Канн вскрикнула. Слова песни стали вдруг понятны, хотя исполнялись на чужом языке. Человек, возникший из звезды, запел:

– Невнятный голос говорит, и все поют, и все поют. Я выразить любовь хочу. Где Ульма? Где она?

Как поразилась фрау Канн! Но не могла же она показать свой испуг…

– Ульма у себя в общежитии. А вы кто?

Незнакомец с каждой минутой все более обретал человеческий облик. Вот у него появилась лысая голова, он выглядел грозно, как… демон!

– Я – скинхед, – пританцовывая, ответил человек с картины.

Обретя человеческий облик, он тут же стал терять его: сначала пожелтел, потом округлился, а затем ощетинился пятью лучами. Не успев толком объяснить свое появление, он исчез, а музыка закончилась. Фрау Канн открыла глаза и увидела перед собой картину Ульмы, которая теперь уже не казалась ей безжизненной. Любая другая на ее месте тут же побежала бы к Ульме – выяснить, как создавалась картина и для кого. Но фрау Канн была, как уже говорилось, особенной женщиной. Она все поняла и так. И тут же придумала, как сможет на этом заработать.

Выставка в городской галерее Мюнхена, как и было обещано, пройдет без участия Ульмы, но вот выставка в Базеле без нее не обойдется… Через несколько минут фрау Канн разговаривала по телефону с куратором Базельской выставки, господином Канишке.

– Это будет не просто картина, а – композиция, состоящая из музыки и изображения. У меня есть одна хорошая работа. Моя лучшая ученица работала над ней полгода и вот только что закончила.

– Да, фрау Канн, я рад за вас. Но выставка открывается завтра, у нас все вывешено и готово. Куда я дену вашу композицию?

– Уберите что-нибудь. Нам нужно не так много места: один средний зал, и все…

– Это невозможно! Все залы заняты!

– Постарайтесь! Картину купят обязательно! Слово даю! Вместе с ней будет звучать песня, от которой у любого побегут мурашки по спине, и он выложит за картину сколько угодно!

Господин Канишке задумался. Ему еще никто не платил «сколько угодно». Конечно, лучше бы посмотреть заранее, пригласить специалистов и рассчитать, но…

– Нет времени на точный расчет. Я вам верю. – Он вздохнул скорбно, но с некой верой в будущий успех. – Приезжайте. Только прямо сейчас! К утру мы должны все подготовить. И везите художницу, без этого никак нельзя продать картину.

– О! Мы тотчас вылетаем!

Не успела песня оглядеться в Германии, как ее уже везли в Швейцарию. Фрау Канн пришлось поднять на ноги весь студенческий городок, и кто-то узнал в песне русскую музыкальную композицию, уже более двух недель путешествующую по странам мира.

…Из самолета невозможно было разглядеть домики в пригороде Базеля. Зато красиво простирались луга. Но и их не так легко было разглядеть: темнота, еще не наступил рассвет. Ульма и фрау Канн летели в Швейцарию. Ульма злорадно сопела: все же фрау Канн пришлось извиниться перед ней. И картина лежала в багаже – ее звезда, ее надежда. Теперь уже никто не скажет, что она занимается ненужным делом. Выставка за границей – это не просто так!

Фрау Канн деловито перебирала в памяти события последней ночи: как спешно собирали документы, как мчались в аэропорт, засыпая на ходу. Ей никогда не нравилась спешка. Даже творческим процессом она старалась управлять сама, не позволяя творчеству вести ее неизвестно куда.

Ульма ценила стихийные порывы – именно благодаря им получались самые лучшие образы. По ее мнению, оттого-то среди немцев было немного талантливых живописцев: остальным не хватало хорошей дурости.

Приземлились. Проехали через весь город. Было в Базеле что-то, что делало его схожим с остальными городами, с которыми Ульма знакомилась по иллюстрированным журналам. Например, дома – они были похожи на немецкие, австрийские и отчасти английские дома. Еще парки – те вообще выглядели одинаково в любой части света, независимо от климата и времени года. И, что уж совсем нельзя было не заметить – люди. Люди здесь вообще были похожи на прочих людей мира. От этого стало спокойней. Если люди здесь такие же, как в Ливерпуле и в Берлине, – значит, здесь тоже можно было жить.

Фрау Канн вдруг оживилась. Начала декламировать стихи. И пыталась обнять воздух:

– Чувствуешь? Здесь все пропитано поэзией!

Вдали от родины (хотя Германия оставалась близко) фрау Канн растрогалась и стала тосковать по местам, где ее душе было так хорошо, так уютно; и радовалась тому, что в Базеле ей тоже хорошо.

Ульма подумала, что немцы не так просты, как кажутся, раз уж имеют наглость мечтать.

Фрау Канн думала об Ульме почти то же самое, только наоборот: раз она имеет наглость мечтать, значит, слишком простодушна.

Разместились в гостинице и тут же поехали в галерею господина Канишке. Он ждал в фойе. Вежливо улыбался.

– Для вас готов самый лучший зал! – сказал нараспев, очень торжественно.

Ульма устала от перелета, но приняла усталость за пресыщенность естественностью: ее дико бесила природная свежесть и красота городского пейзажа. Раздражение было таким сильным, что Ульма проигнорировала просьбу фрау Канн помочь с оформлением зала и вышла на улицу.

«Как же эта улица была невыносима ! Чистенькая такая, выложенная камнями. Кто-нибудь знает английский? Нет, Ульма, тут никто не знает английского!» – разговаривала с собой девушка. Она продолжила наблюдения. В Базеле говорили по-немецки.