Чтение онлайн

Этот кошмар я помнила урывками. Темная вуаль, пепельная кожа когтистых рук... Вода, смыкающаяся у меня над головой. Но нет точных сведений о том, что случилось на реке и как мы с Фин выбрались.

А вот что случилось потом, я помню отчетливо. Отец пришел в ярость, когда после ночи безумных поисков наконец обнаружил своих мокрых, потрепанных дочерей. Всю дорогу домой он рычал что-то вроде «ваша сумасшедшая мать» и «поощрять этот идиотизм». И более жуткие вещи: «суд», «судья» и «опека». Для меня это оказалось куда страшнее Ла Йороны.

Это потрясло даже маму. Родители никогда не были женаты, и я сомневалась в шансах отца получить опеку. Но даже в одиннадцать лет я не нуждалась в экстрасенсорных способностях, чтобы представить, как все обернется, если Фин начнет рассказывать судье о магии, заклинаниях и их значении для семейства Гуднайтов. Не после Ла Йороны и того, как мы чуть не стали жертвами собственной глупости.

Я никогда больше не хотела видеть на лице мамы тот потерянный и полный ужаса взгляд. И раз пытаться заставить измениться кого-то еще – особенно Фин – бессмысленно, я решила, что изменюсь сама. Так что та ночь в Голиаде была последней, когда я говорила о призраках или магии с кем-то помимо семьи.

До сегодняшнего дня.

Не знаю почему, но Ла Йорона странным образом пришла мне на ум даже раньше, чем о ней упомянула Фин. И я нарушила свое правило, заговорив о призраках с Беном Маккаллохом в тот момент, когда больше всего нужно было держать лицо.

Звук вернул меня в настоящее. Я замерла с одной рукой на коробке предохранителей и вслушалась в ночь, наполненную стрекотом сверчков. Звук донесся с земель Маккаллохов? Он был каким-то потусторонним, и я его скорее почувствовала, нежели услышала. Некий глухой шум, как от низких частот в стерео, почти перекрываемый высоким тоненьким писком…

Нет, это летучие мыши. Темные фигурки, нырявшие вверх-вниз в своем балете «Охота за жуками», теперь кружили в неестественном и паническом хаосе, будто на их внутренний компас кто-то положил магнит. На моих глазах две мыши столкнулись, рухнули на землю и, приглушенно похлопав кожистыми крыльями, затихли.

Я затаила дыхание, горло сжалось. Меньше чем в полуметре от меня их маленькие черные тела неподвижно лежали в круге света от моего фонарика. Они сбили друг друга?

Я подалась вперед и, когда никто не шевельнулся, тронула одну мышь носком ботинка.

Не оглушенная. Мертвая.

Моя практичная половинка твердила, что нужно взять лопату и зарыть трупы так глубоко, чтобы собаки не откопали. А еще позвонить в службу отлова бездомных животных, чтобы мышей проверили на бешенство. Разве странное поведение не признак болезни?

Но ведьма во мне знала: бешенство не заставит радары двух летучих мышей настолько выйти из строя, чтобы их столкновение привело к смерти. Но тогда в чем дело?

«Не лезь в это, Ами».

Предзнаменование ни с чем не спутаешь. Любопытство и призраки несовместимы. Я знала это, даже если воспоминания были скользкими, как речной ил и холодные костлявые руки.

Ворвавшийся в сон телефонный звонок подействовал как сработавшая сигнализация и испугал меня достаточно сильно, чтобы разбудить. Ничего удивительного: во сне – когда наконец удалось в него провалиться – меня преследовали обряженные в нижнее белье скелеты верхом на козах, Бен Маккаллох на лошади загонял меня подальше от безопасного дома, а Фин сидела на крыльце и попивала ванильную колу.

Ну, по крайней мере в полудреме это показалось достаточно страшным. Спросонья я была так неуклюжа, что ответила на мобильник, айпод и книгу в мягкой обложке, прежде чем наконец нашла домашний телефон. Три большие собаки, дрыхнувшие рядом, не помогали. Наоборот, лишь усложняли задачу, даже когда я уже полностью пришла в себя.

– Уф-ф-хм, – сказала я. Просто блестяще.

– Амариллис, дорогая, – произнес кто-то, очень похожий на тетушку Гиацинту. – Я должна тебе кое-что сказать.

– Но вы в Китае. – Вот почему казалось, что она говорит из пещеры. Телефон нес голос через центр Земли.

– Да. Но твое письмо мне напомнило.

Ах, да. Мое сообщение с угрозами порубить козлиное дерево и сына тетушкиных соседей. Не думала, что получу ответ так скоро. И уж точно не ожидала жюльверновского телефонного звонка.

– О чем? – спросила я.

– Мне нужно, чтобы ты позаботилась о фауне.

– Что? – Я боролась с остатками сна. – Я забочусь. Фин смотрит за растениями, а я за животными.

– Милая, это бессмысленно. Просто пообещай, что позаботишься о нем.

– Обещаю, тетя Гиацинта. Не могу поверить, что вы позвонили только поэтому.

– Это очень важно для меня. Прости, что перекладываю ответственность на тебя, но я знаю, что лишь ты с этим справишься.

– Не волнуйтесь по этому поводу. – Интересно, эксцентричность моей тети может распространяться на абсолютно не магическую область? – Глаз не спущу.

– Обещаешь?

– Да, конечно. – Господи, сколько еще раз она будет спрашивать?

– Я должна убедиться, а то буду волноваться всю оставшуюся часть путешествия.

– Я обещаю, тетя Гиац…

Только я закончила третье заверение, как в ушах раздался хлопок, а узел в животе будто затянулся туже. Это вырвало меня из тумана прерванного сна, и я так резко села в кровати, что аж дыхание перехватило.

Собаки не лаяли. Они жались тяжелыми телами к моим ногам и дрожали, их бочкообразные грудные клетки вздымались от ужаса.

Медведь издал слабое испуганное хныканье. Наверное, я изобразила похожий звук, когда уставилась на возникший в изножье кровати столб света. Я оказалась в ловушке, придавленная собачьими тушами и собственным страхом. А свечение начало приобретать человеческие очертания...

Столп света вспыхнул голубым, словно пламя газовой плиты, а в сверкающем центре вырисовывался человеческий силуэт, размытый и неясный. И холодный. Холодный, как надгробная плита, покрывшаяся льдом под зимней луной.

Меня парализовал ужас ночного кошмара. Я не могла пошевелиться – не могла закричать, заговорить или убежать. Наверное, это сон. И я бы убедила себя в этом, если бы не жгучий холод на голых руках и шее и пар, вырывавшийся из собачьих пастей и клубившийся у их морд.

У тени проступили новые черты: наметился нос, линия подбородка, рта. Жалкое подобие лица, вытянутое и лишенное четкости. Движение. Полуразмытая рука медленно поднялась, словно преодолевая груз смерти, чтобы добраться до меня; ввалившиеся глаза сосредоточились на моем лице, и пятно рта разверзлось в ужасающем беззвучном отчаянии, как у рыбы, выброшенной на берег.