Чтение онлайн

Толмач же стал считать себя достойным этого прозвища и по другой причине. Ведь он, не торопясь, действуя мудро и осторожно, все же покорил сердце этой своенравной, прыткой, как необъезженный аргамак, даваньской женщины. Молодой, статной, с глазами, как у верблюжонка… Ничего, что она вдова. После войны он заберет к себе ее детей, и от него самого у нее тоже родятся дети. Все уладится, как будто ничего и не было. Ботакуз будет вспоминать о своей жизни с погибшим мужем, как о далеком сне. Со временем его образ потускнеет. А Юлбарсбилка не будет больше одиноким в этом многолюдном, но бессердечном, жестоком мире!

При первых признаках весны, поздно наступающей в горах, шэнбины начали готовиться к походу. Лицо Ботакуз просветлело от мысли, что скоро она сможет увидеть своих детей. И вдруг, вспомнив, что шэнбины пойдут войной на ее родную землю, на ее аул, на родных, она снова помрачнела. Тревога за детей болью отозвалась в сердце.

Юлбарсбилка обычно пропадал целыми днями и, вернувшись к вечеру, говорил: «Кругом все обшарили — не нашли ни зерна, ни лошадей!»

Но однажды он пришел в полдень и радостно выложил:

— Шэнбины возвращаются назад, в Хань! Так решил большой совет у цзянцзюня.

— А я? — вырвалось у Ботакуз.

— Куда муж — туда и жена, — самоуверенно ответил главный толмач.

— Нет, нет, я умру, но не пойду! — Губы и руки у Ботакуз дрожали.

— Успокойся. Это же хорошо, что шэнбины уйдут. В Давани будет спокойно, дети твои останутся живы. И ты народишь еще новых детей!

— Ты обманул меня!

— Чтоб обманом взять тебя в жены, я привел целое войско из Хань, так, что ли?! У шэнбинов иссякли силы, они не могут двигаться вперед. Пойдет ли войско в Эрши или вернется назад, осенью не знал даже сам цзянцзюнь! Ты разве хочешь, чтобы шэнбины вошли в Эрши?

— Нет, ничего я не хочу! Я вернусь домой! — Ботакуз, зарыдав, закрыла лицо ладонями.

— Сейчас это невозможно. Тебя не отпустят. Побоятся, что жена главного толмача может выдать их тайны…

Юлбарсбилка ушел по делам в соседний дом, а когда вернулся, дверь была закрыта изнутри.

— Открой! Почему заперлась?

Ответа не последовало. Юлбарсбилка подошел к боковому лазу и, поднявшись на носках, заглянул в полутемную комнату. Ботакуз взбиралась по лесенке на стену. «Что она хочет сделать? Почему не отвечает?» Он вернулся к двери, отступил назад, разбежался и сильным ударом ноги вышиб дверь. Отшвырнув в сторону обломки досок, Юлбарсбилка бросился к Ботакуз. Она уже успела накинуть на шею петлю аркана, перекинутого через балку. Быстро подхватив женщину, Юлбарсбилка освободил ее от петли и осторожно отнес на кошму.

— Зачем ты спас меня?! Не хочу оставаться пленницей!

— Это счастье, что я вовремя подошел! Посидел бы там еще чуточку — потерял бы тебя навсегда! И тут же, на том же аркане, повесился бы!

Юлбарсбилка жадно целовал ее лицо, шею, губы. Ботакуз почувствовала капавшие ей на лицо теплые слезы. То ли оттого, что Ботакуз впервые видела плачущего из-за нее мужчину, то ли от тайной благодарности, в которой она не призналась бы и самой себе, — благодарности за еще раз спасенную жизнь, она тоже заплакала и обняла Юлбарсбилку.

— Не делай больше так! — убеждал ее Юлбарсбилка. — Пока неспокойно на дорогах, пока не ходят караваны, поедем с чинжинами назад. Клянусь, я не обману тебя! Я найду выход, мы с тобой обязательно вернемся в Давань! Посмотри на меня ласково, Ботакуз моя! А глаза твои в самом деле похожи на глаза верблюжонка[121].

Остатки войска шэнбинов медленно возвращались в Чжунго. Посаженная на еле перебирающего копытами старого осла, Ботакуз, жена главного толмача, следовала за навьюченным на таких же ослов скарбом толмачей. Она теперь во всем полагалась на Юлбарсбилку и беспрекословно подчинялась его воле. Ум ее подсказывал, что надо поступать так, как говорит этот всезнающий, верный, любящий ее, возможно, не меньше, чем Камчи, человек. Но с Камчи она была вольной, гордой, своенравной, как большинство даваньских женщин. А здесь она не узнавала себя. Подавленная, беспомощная, понурая, в постоянном страхе, она заметно увяла и стала казаться старше своих лет.

Из каждых десяти шэнбинов, отправленных в Давань весной прошлого года под реющим флагом Желтого дракона, вернулись обратно только двое. Сильно поредевшее, оборванное воинство остановилось в пограничном городе Дуньхуане. Двигаться дальше, в глубь Чжунго, Ли Гуан-ли, не оправдавший своего титула Эрши цзянцзюня, не осмелился. Отсюда он направил в Чанъань пространное донесение. По всему было видно, что остановка затянется.

Вскоре прошел слух, что цзянцзюнь просит Сына Неба отправить новое войско в Давань. Почти потухший в сердце Ботакуз огонек надежды на возвращение вспыхнул с новой силой. В эти дни она была всецело поглощена думами о себе, о своих детях. Новый поход ханьского войска на Давань означал для нее лишь возможность встретиться со своими детьми. О том, что несет это нашествие ее народу, она вначале как-то не думала. Ботакуз снова начала следить за собой: как и прежде, заплетала мелкими косичками свои черные волосы; лицо посыпала серебряной пудрой — киршаном, который где-то достал проворный Юлбарсбилка. Да, Юлбарсбилка опять оказался прав, он и в самом деле умный человек! Незаметно для себя Ботакуз так привыкла к нему, что начинала тосковать, если он долго не возвращался домой. Любовь ее к Камчи стала тускнеть, образ его стирался в памяти. Но никогда ни на мгновение не ослабевала ее горячая любовь к детям — четырехлетней дочке и трехлетнему сыну!

Однажды Юлбарсбилка повел Ботакуз в гости к своему старому знакомому — кяну. Тот тоже служил у ханьцев толмачом и жил со своими соотечественниками в Дуньхуане. Ботакуз своими глазами увидела женщину, такую же молодую, как она, имеющую трех мужей. С этого вечера Ботакуз считала, что она не такая уж грешница, даже если Камчи жив. Обычай кянов, вначале показавшийся ей отвратительным, заинтересовал Ботакуз. Когда она услышала о нем впервые из уст Юлбарсбилки еще в кенте Ю, то пропустила это мимо ушей, как обычную сказку. Но оказывается, он и тут говорил ей правду! Ботакуз начала искать в нем черты сходства с Камчи; ей казалось, что он так же строен, так же силен, как Камчи… Она вспомнила, как поразило ее сходство мужа с Бургутом, они были как близнецы. Юлбарсбилка говорит все время правду, никогда не обманывает — и в этом он похож на Камчи! А Бургут разве говорил неправду? Юлбарсбилка постарше, но зато знает он куда больше, чем Камчи, возможно, и больше Бургута! Если был бы жив Камчи и у них тоже был бы такой обычай, она жила бы и с Камчи, и с Юлбарсбилкой, и с Бургутом! Ой! О чем она думает? До чего она дошла? Видимо, мужчины правы, когда говорят, что неверность у женщины в крови. Она просто бесстыжая! Если бы Камчи был жив, она вернулась бы к нему! А Юлбарсбилка? Куда денется тогда этот одинокий, уже ставший ей близким человек? Ведь у него, кроме нее, нет никого на свете! Мысли Ботакуз запутались, затуманились. Бросившись на кошму, она зарыдала.

* * *

«Значит, — негромко читал чэнсян Гун-сунь Хэ последние слова послания Ли Гуан-ли, — шэнбииы больше гибнут от голода, чем в бою. Немногочисленное войско не может покорить Давань!»

У-ди, сидевший до сих пор неподвижно, даже не мигая, вдруг издал не то хрип, не то стон. Удивленный Гун-сунь Хэ лишь на миг взглянул на него и тут же снова опустил глаза. У-ди приподнимал подбородок, силясь подавить ком, подступающий к горлу, и стараясь сохранить на лице улыбку. Он хотел, чтобы его чэнсян Гун-сунь Хэ подумал, что Сын Неба смеется над незадачливостью Ли Гуан-ли. Но У-ди не удалось скрыть от зорких глаз и проницательного ума Гун-сунь Хэ свое душевное состояние. Чэнсян впервые видел Сына Неба в таком смятении. Куда девалась покоряющая всех невозмутимость… Гун-сунь Хэ не знал, что это уже третий приступ нервного потрясения у повелителя. Первый раз нечто подобное произошло, когда тот же неудачник Ли Гуан-ли попал в окружение в отрогах Хингана и был наголову разбит хуннами. Второй раз такое случилось летом этого года при известии о пленении двадцатитысячной конницы под предводительством Чжао По-ну. Этот легкомысленный полководец, не разведав сил противника, слишком далеко углубился в земли хуннов и тоже попал в окружение. Из его войска не вернулся ни один человек. Вот к чему привела излишняя самоуверенность! Стоило похвалить Чжао По-ну, происвоить ему звание сюньцзянцзюня за покорение Лоулани и Гуши, как он сразу же потерял голову. А теперь этот шалопай Ли Гуан-ли, вместо того чтобы пригнать из покоренной Давани косяки аргамаков, шлет из Дуньхуана длинные послания…

— Послать гонца к наместнику Сиюй[122]! Отрубить голову каждому трусу, который посмеет приблизиться к Юймыню! — произнес У-ди, несколько придя в себя, но все еще хриплым голосом.

В Чанъани начали распространяться слухи о подробностях неудачного даваньского похода. Говорили, что пожар, уничтоживший башню Болян, и нашествие саранчи были плохими предзнаменованиями. Война началась в год коровы и вскоре после смерти Чжан Цяня — тоже недобрая примета. Из похода вернулась только пятая часть шэнбинов, большинство погибло от голода, много шэнбинов пало в бою. За все это Ли Гуан-ли будет повешен… Подобные разговоры велись по всей Поднебесной. Вездесущие шпионы Сына Неба не могли поймать с поличным ни одного распространителя слухов. Но многие заподозренные все же распрощались со своей головой.

Утолив свою ярость, У-ди держался с прежней невозмутимостью, как будто до его ушей не доходили слухи, заставлявшие в ярости метаться чэнсяна и высокопоставленных вельмож. О таких мелочах должны заботиться сановники. Сын Неба в эти дни мало кого допускал к себе. Никто не мог предположить, каким будет его следующий шаг. Двор, вся Чанъань, вся обширная Поднебесная ждали его слова. Что он скажет? Нетерпеливее всех ждал Ли Гуан-ли, ибо он хорошо понимал, что его дальнейшая судьба зависит от этого слова. Даже Ли Ши, его прелестная племянница, наперсница, У-ди, ныне вряд ли сможет что-нибудь сделать. Ли Гуан-ли не надеялся на ее помощь. Спасти его может только одно: Сын Неба осознает причину случившегося, поймет, что Давань не такая беззащитная страна, какой изображали ее безответственные болтуны-послы.