Тигровый перевал
Шрифт:
Человек, объятый ужасом, забыв о разрывных пулях в своем ружье, попятился и бросился бежать. Тигр понял, что никто не покушается на его добычу, успокоился и улёгся на снег. Тигрица и малыш вернулись к кабаньей туше. Но Сергей этого уже не видел. Он опомнился от бешеного бега на лесовозной дороге и только теперь заметил, что, спасаясь от страшных зверей, потерял рюкзак и оба ружья.
Отпечатки тракторных гусениц, пятна мазута чернели на дороге. "Техника пошла через перевал", -- понял Сергей, в изнеможении усаживаясь на брошенную шоферами старую автопокрышку. Теперь Валерия найдут. Скорее в машину!
"Лэнд-Крузер" краснел за изгибом дороги. Тяжело дыша, кинулся к автомобилю, на бегу выхватывая из кармана брелок с ключами. Смахнул ладонью снег со стёкол, рванул дверцу. Он смутно представлял себе, куда и зачем едет, но упрямо давил на акселератор. Снежная пыль вихрем поднималась из-под колёс.
... Отталкиваясь одной ногой и кое-как продвигаясь на правом боку, Валерий не видел ничего, кроме белеющего перед глазами снега.
А вот и ручей! По занесённому снегом гладкому льду, цепляясь за кочки, торчащие вдоль берега, Валерий насилу подобрался к водовороту, крутящему прошлогодние листья, жадно припал губами к студёному потоку. Утолив жажду и смочив лицо, долго лежал, опершись руками о холодные камни, всматривался в песчаное дно. Стайка юрких пятнистых хариусов выскочила на мелководье. Валерий ударил растопыренной ладонью по воде. Чуткие хариусы исчезли так же мгновенно, как и появились.
Казалось, его мукам не будет конца. Но он продолжал изо всех сил карабкаться вверх. Вот и дорога. Тяжело дыша, приник лицом к зубчатой колее и затих. Ночь ещё не успела поглотить тайгу, когда скрюченную фигуру Валерия ослепили фары лесовоза...
"Что сказать Егорычу? Куда подевался напарник?
– - думал Сергей, подъезжая к усадьбе пчеловода.
– - Скажу, уехал в город на попутном лесовозе".
В доме Егорыча на кухне горел свет. За ситцевой занавеской, рядом с большой геранью маячила фигура. "Егорыч дома. Шапки шьёт", -- поднимаясь на крыльцо, отметил Сергей. Против ожидания дверь оказалась открытой. Несколько удивлённый этим обстоятельством, он поелозил ладонью по войлочной обивке и, найдя ручку, рванул на себя. Первое, что бросилось в глаза: форменная тужурка милиционера, сидящего за столом. Пожилой капитан что-то сосредоточенно писал, дымя сигаретой. На полу в беспорядке громоздились вороха выделанных и ещё сырых соболиных, норковых, барсучьих, колонковых, рысьих шкурок, меховых шапок и воротников. Рядом с кучей мягкого золота безобразно смотрелись запыленные бутылки самогона и бидоны с брагой, окровавленные капканы, жестяные банки с боевыми патронами. На столе в раскрытом чемоданчике следователя одиноко лежали толстые пачки купюр, изъятые при обыске из тайника. В углу кухни, недвижимые и строгие от сознания своей значимости, молча восседали на лавке понятые - соседи Егорыча. Хозяин сидел рядом, облокотясь о нетопленную печь, с понуро опущенной головой.
Ничто не ускользнуло от мимолетного, но острого взгляда Сергея. По спокойной деловитости капитана, по отрешённому лицу Егорыча и завистливо бегающим глазам понятых, их поджатым в злой усмешке губам Сергей понял: его мечта о красивой жизни рухнула. Он схватился за дверную ручку. На улице стукнула калитка, залаял Шарик. В сенях послышалось шарканье ног, и в избу, оттолкнув Сергея, ввалился участковый инспектор милиции Григорий Мордвинов.
Сергей вяло опустился на подставленный стул. "Всё, конец! Попался, как глупая куропатка! Теперь не отвертеться. Егорыч, конечно, признался, кто выделывал шкурки, а кто продавал шапки и манто на городской толкучке. Хорош гусь! Прикидывался простачком в охотничьем деле! Вон сколько втихоря добыл зверя! Сам, решил, значит, торгануть. Вот и влип. И меня потянул, мерин плешивый... А денег насундучил - в чемодан не втолкать! Старый жмот!"
Вдруг у ворот зарокотал мощный двигатель.
– - Павловский на лесовозе прикатил, -- объявил следователю Мордвинов.
– - Выезжал с рейдовой бригадой в тайгу.
Охотовед вошёл, бряцая связкой капканов и громыхая прикладами ружей. С серебряной чеканки одного из них падали на пол кусочки снега.
– - Человека на перевале подобрали, без сознания, кто-то его подстрелил. Дышит ещё. В медпункт отвезли. Оттуда врачиха в город по рации сообщила, вертолёт вызвали, -- сообщил Павловский.
– - По следу браконьера шёл. Рюкзак с соболями, ружьишки вот подобрал в тайге, -- продолжал Павловский, -- Одно, изолентой перемотанное, уж больно знакомое...
– - Постой, не ставь в угол, дай взглянуть. Так и есть, ружьецо это мне хорошо известно, -- поднял курковку за ремень Мордвинов. И воскликнул:
– - Узнаёте, Сергей Васильевич?! И "бельгийку" тоже?!
Сергей судорожно сглотнул, ощупывая карманы в поисках сигарет. Дрожащие пальцы не слушались его.
– - Сигарету, если можно...
Оттепель в марте
Над бледно-голубыми гольцами Сихотэ-Алиня катилось к закату мартовское солнце. Огненно-красный шар, сверкая позолотой, всё ниже опускался к вершинам гор, и неровная зубчатая кайма горизонта багровела, окрашивалась в розовые, лиловые тона. Пурпурно-алые лучи, по-вечернему скупые, но уже по-весеннему тёплые, струились на крутые склоны, наполняли радужным светом незамерзающие ручьи и распадки. От их ласкового прикосновения набухал, размягчаясь, рыхлый снег на деревьях, на крышах таёжного посёлка, окружённого синими сопками с зелёными пятнами кедрачей и ельников. За порыжелыми наличниками изб громко чирикали, устраивая ссоры, вездесущие воробьи. Тонкие, прозрачные сосульки срывались с почерневших карнизов и звонко разбивались о завалинки.
В крайнем доме, уныло глядящем на лес двумя низко посаженными оконцами, одиноко жил бывший охотник-промысловик Тарас Кочетов. Прошлой осенью его жена Анастасия простыла, полоская в речке белье, и слегла. Тарас в ту ненастную пору белковал за Орлиным перевалом, удалённым от посёлка на сотни километров. Вернулся домой через месяц. Анастасия умерла на его руках. Так старик остался один. Однако соседи его не забывали, заходили. Коротали вместе долгие зимние вечера. Тарас радовался гостям, выставлял на стол солёные грузди, копчёное сало, хлеб и вишнёвую настойку. Торопливо разливал вино в эмалированные кружки, первым выпивал. Со стороны могло показаться, что он по жене не горюет. Но внимательный человек всегда замечал затаённую скорбь в глазах старого охотника.
– - Э-э, ёшкин свет, да что мы, флотские или нет?! Я сейчас, мигом!
– - вскакивал из-за стола Тарас и нырял в погреб за очередной бутылкой.
Флотским Тарас именовал себя не без гордости: в молодости служил на эсминце. О том беззаботном времени напоминала наколка-якорь на его левой руке. Тогда Тарасу предлагали остаться на сверхсрочную. Но выросший в семье лесника, с детства привыкший к звукам и запахам леса, мичман Кочетов долго колебался, что выбрать: море или тайгу. И то, и другое ему было дорого. Решил, наконец: "Пойду, поохотничаю немного, там видно будет".
Это "немного" затянулось у Тараса почти на сорок лет. Он промышлял в тайге и мечтал о море, но всегда находил причину не уезжать из посёлка: то дети маленькие, то появилась надежда на удачливый промысловый сезон. Так он дожил до пенсионного возраста. Долгими однообразными днями старый охотник бродил по двору, что-то подправляя в своём немудрящем хозяйстве, и частенько прикладывался к бутылке, пытаясь заглушить вином безмерное горе и тоску. Хмель, однако, не брал крепкого здоровьем таёжника, и, упав на кровать, Тарас подолгу лежал, уткнув лицо в подушку. Ему не хотелось о чём-нибудь думать, но против воли мысли возвращали к счастливому времени, когда дома встречала его с охоты Анастасия. Приносила в горячую баню свежее белье и ковш холодного ядрёного квасу. Потом накрывала на стол, и они ужинали, не спеша пили чай с малиной и говорили, говорили... О том, что вот она, жизнь-то, как быстро бежит. Сын Серёжка уже в звании полковника, младший - Иван - капитанит на сейнере. Дочь Надя тоже в люди вышла - главный врач в поликлинике. А давно ли, кажись, котятам да щенятам лапы перематывала, играя в больницу? Теперь у самой двое ребятишек.
Анастасия приносила письма, раскладывала по числам.
– - Это от Надюшки... От Серёжки... От внучки Катеньки... Зовут во Владивосток. А что, может, и впрямь, хватит шастать по тайге?
– - отрываясь от чтения писем, спрашивала Анастасия.
– - Мне бы на старости в городской квартире пожить, внуков понянчить...
– - И, безнадёжно махнув рукой, сама себе отвечала:
– - Разве тебя вытащить отсюда? Берендей и есть берендей. Присох к тайге, как наростень к берёзе - не оторвать. И что тебя в неё тянет - мёдом там намазано, что ли?
– - Ладно, -- соглашался Тарас с доводами жены, - вот последний сезон отведу - нынче кедрового ореха уродило много, белки, соболя хорошо добудем.. А там подыщу работу поближе к дому. Или к детям уедем.
Но каждую осень, видя, как вздыхает и мрачнеет Тарас, провожая уходящих в тайгу промысловиков, Анастасия говорила:
– - Будет мыкаться-то. Ступай с ними. Впервой мне, что ли, одной зимовать...
Перед отправкой на пенсию главный охотовед Филимонов поздравил Тараса, вручил ему ценный подарок - электробритву. Егеря, штатные охотники и все, кто был в тот день в конторе, захлопали ему, а Тараса обида сдавила: "Выходит, не нужен теперь? А кто больше всех в прошлом годе пушнины и дикоросов заготовил? Тарас Кочетов! То-то! Нет, ещё поспорим с молодыми, поглядим, кто окажется сноровистее на таёжной тропе..."