Чтение онлайн

– - Ох, и повеселюсь с тобой, кралечка, прежде чем устрою шухер на Лебяжьем.

И громко, дико расхохотался. Эхо, похожее на рёв, всколыхнуло тишину дышащих смрадом болот. Иссиня-лиловые сумерки всё заметнее сгущались над ними, и тошнотворная пелена ночи, густо насыщенная сероводородом и звенящая гнусом, скоро окутала тайгу.

– - Плешивый моя кликуха. Я три ходки к хозяину делал. И все за мокруху... Ловко я наколол этих фофанов, -- захрипел мнимый охотовед.
– - А этого вашего Рожкова я ещё вчера пришил и с поезда сбросил, -- нахально откровенничал он.
– - Чемоданчик теперь мой! Сколько здесь? Молчишь, стерва! Ничего, сам пересчитаю, сделаю вам одолжение. Такая работёнка мне очень по душе придётся...

Истеричный хохот потряс таёжные болота. Плешивый вдруг запрыгал, лихорадочно пытаясь от чего-то избавиться, и задёргал ногой, дико взвыл и навзничь опрокинулся в трясину. В темноте он наступил в петлю троса, и тонущий "уазик" неумолимо потянул его за собой. Визжащий, захлебывающийся грязью рот Плешивого несколько раз булькнул, испустив вопль, и скрылся в трясине. Гулкий стук сапог кассира по деревянному настилу, быстро удаляясь, послышался в тишине. Лишь болото продолжало хлюпать и тяжело вздыхать, охотно пожирая в своих безмерных глубинах столь лакомую добычу.

В конце октября резко похолодало. Небо, всю осень сиявшее над Сихотэ-Алинем чистой и нежной лазурью, поблекло, сделалось серым и унылым.

В голом лесу не щебетали птицы, не шуршали в сухой траве мыши, не трещали сучья под ногами зверей, и лишь дробный перестук неутомимых дятлов раздавался в холодной тишине.

Мелкий, словно просеянный сквозь сито дождик изредка шелестел по ветвям, и сквозь косую его пелену хмуро чернели гольцы горного хребта.

В один из таких промозглых дней продирался через тайгу человек. Небритый, коротко стриженый, в ватнике и кирзовых сапогах. Он карабкался на крутяки, заросшие колючим кустарником, и тяжело, с хрипом дышал. Острые шипы аралии и корявые сучья рвали одежду, тонкие иглы заманихи вонзались в ладони, царапали лицо. Не разбирая пути, человек напролом лез на сопки, хватался сгоряча за "чёртово" дерево и не отдергивал в испуге ру­ки, ободранные до крови, не вскрикивал от боли. Пройдет не одна тревожная ночь, прежде чем он обратит внимание на занозы и ссадины. А сейчас для него было невозможно остановиться и перевести дух хотя бы на секунду. Он забирался всё выше и выше, пока не достиг вершины хребта. Прислонился спиной к толстому стволу кедра, чтобы не свалиться с каменной кручи, с трудом отдышался. Долго вслушивался и оглядывался.

Где-то далеко позади остались преследователи. Автоматные очереди и лай собак не нарушали покоя тайги. Однако беглец не доверял тихим сумеркам. Деревья, скалы, сопки и ущелья, обыкновенные пни, выворотни и коряги - всё пугало его сейчас.

Ещё вчера, после работы на лесоповале, он воспользовался замешкой конвоя при высадке из машины, которая застряла в болоте, и бросился бежать. Пули проносились над головой, впивались в деревья, рикошетили о камни и цокали где-то рядом. Свирепые и хорошо натасканные овчарки, роняя слюну от злобы, гнались за ним. Но недалеко уже был скалистый берег над извилистой таёжной рекой, который он часто видел с пригорка, припав глазами к узкой щели в заборе. Сотни раз он мысленно пересчитывал эти метры и теперь вырывал их у смерти в бешеной гонке. Рослый кровожадный Бим, взявший уже не один десяток беглецов, быстро сокращал расстояние. Шёл легко, стлался в прыжках. И вот, прижав уши, прыгнул, целясь на спину в ватнике. Беглец из последних сил бросился вперёд... И в то же мгновение человек и собака упали с обрыва. В ледяной воде собака забыла о своей жертве и закружилась в поисках отмели. Но отвесная глыба гранита, подёрнутая белесыми лишайниками, куда ни кинься, была неприступна. Для спасения оставался только пологий противоположный берег, и Бим поплыл к нему. Человека же, утомленного бегом, намокшая одежда и кирзачи потянули на дно. И тогда в последнем усилии он успел ухватиться за мокрый хвост собаки. Вытянув морду над водой, Бим неистово грёб к песчаной косе, и скоро настал его черед отчаянно молотить лапами и задыхаться. Выносливый пёс достиг берега. Но мгновения любимца охранников были сочтены. Человек первым коснулся ногами дна и, сцепив собаке передние лапы, навалился на неё всем телом. После короткой борьбы Бим скрылся в воде.

Путь к свободе был открыт.

Семь долгих лет ждал этого момента заключенный Андрей Шилов. И не упустил свой, быть может, единственный шанс. В любой момент Шилов был готов к побегу. Хранил в подкладке ватника моток лески, лёгкую сетку из тончайшей капроновой нити, непромокаемый пакетик с солью и спичками, остро отточенный обломок пилы. Под воротом спецовки носил иглы с нитками и рыболовные крючки.

И вот он один на один с угрюмо шумящей глухой тайгой. Уходя всё дальше, Шилов избегал открытых мест, забирался в тёмные ельники, густые орешниковые дебри, перевитые лианами лимонника и виноградными лозами. Часто спускался в тальниковые заросли дремучих ключей, подолгу брёл, сбивая собакам след, по ручьям и речушкам. Студёная вода хлюпала в раскисших сапогах, онемевшие в них ноги распухли и покраснели. Ветер, сырой и пронизывающий, дул с востока почти беспрерывно, а когда он сыпанул мокрым и липким снегом, Шилов впервые за долгое время улыбнулся: "Не взять собакам след, начальник..." И сделал первый привал под выворотнем старой мшистой ели. Здесь было сухо и за ветром.

Работая в заключении вальщиком леса, Шилов возненавидел ту тайгу, в которой работал, - с колючей проволокой и гнусом, с охранниками и лающими до хрипоты собаками, с треском бензопил и руганью озлобленных заключенных. И хотя здесь так же шумели, раскачивая вершинами, кедры и пихты, так же свисала седая паутина мха с косматых, зелёно-чёрных ветвей, так же прели в тени и сырости толстые корявые валежины - всё здесь предстало ему иным, необыкновенным и радостным. Он словно впервые видел густые кроны кедров с пучками шишек в вершинах, длинные плети серёжек, свисающих с раскидистых берёз, пламенеющие сквозь чащу гроздья калины. И даже холодок, что забрался под ватник, не знобил, как в том лесу, ограждённом заборами, просеками, вышками часовых. И не столь тошнотворными показались плоды лимонника, горсть которых Шилов с жадностью запихал в рот. Он опять улыбнулся: "Живы будем, начальник, не помрём..."

Шилов долго и терпеливо лазал по каменистым уступам, прежде чем нашёл углубление в скале с узким входом. Натаскал в пещеру мягкого лапника и блаженно завалился на постель, пахнущую смолой. Сколько Шилов спал, он не знал. Как не смог бы назвать день или число. Время остановилось для него в тот миг, как за спиной простучала автоматная очередь. Так уже было, когда за ним захлопнулись железные ворота колонии усиленного режима. Томимый безысходной тоской, он потерял тогда счёт однообразным дням, неделям, месяцам. Но однажды тёплый ветер донёс из-за "колючки" запах цветущих трав и свежескошенного сена. Шилов приник лицом к земле и по-волчьи завыл. Одно только желание владело им - вырваться на волю. Бежать в тайгу, уединиться от людской злобы, слиться воедино с природой, раствориться в ней - больше он не хотел ничего.

Шилов протёр глаза и выглянул из своего убежища.

Всё вокруг сверкало изумительной белизной. Смахнув причудливые кружева инея с переплетений лиан над входом, он выбрался наружу и с удовольствием потянулся: "Хорошо-то как!". Внизу стремилась куда-то прозрачно-зеленоватая речка. Падая с гладкой базальтовой глыбы, вода пенилась и расходилась кругами в глубоком омуте. У заливчика, обрамлённого хрупкой и тонкой наледью, ночью бегала выдра. Шилов увидел её следы и встрепенулся в охотничьем азарте. Он вдруг понял: и речка, и это сказочное ущелье, и притихшая вокруг тайга принадлежат ему. И он не уйдёт отсюда, не променяет нетронутый мир, настоящий таёжный рай, на сомнительные блага человеческого общежития. Осознав это, Шилов счастливо засмеялся, радуясь красоте и свободе. Отсутствие ружья и другой охотничьей экипировки не смущало его. Он вырос в тайге и знал немало способов, как добыть дичь.

Торопливо, словно боясь опоздать, Шилов вытащил из-за подкладки снаряжённую леску, привязал к ивовому пруту и бегом, скользя на мокрых окатышах, ринулся к мелководью. На осклизлых камнях было полно ручейников. Насадив одного на крючок, торопливо побежал к бурлящему над водопадом омуту. Грузило ещё не коснулось дна, а пёрышко поплавка уже качнулось, встало торчком и резко ушло под воду. Шилов подсек, и крупный серебристый ленок звонко шлёпнулся на обледенелый берег. А вскоре на присыпанные снегом камни одна за другой упали ещё несколько крупных рыбин.

Костёр и зажаренная на угольях рыба напомнили Шилову то беззаботное время, когда он бродил с ружьём по тайге.

Всякое случалось с ним.

Проваливался под лёд в оттепель, отсиживался на дереве, окружённый волками, тонул в паводок на ветхой лодке.

Как-то, ещё мальчишкой, увлёкся белкованием и потерял дорогу к зимовью. Долго кружил по сопкам и увалам, надеясь выбраться из непролазных за­рослей, но охотничью избушку так и не отыскал. Сообразил, что надо идти по руслу небольшой речушки. Она и привела его к посёлку лесорубов. Тогда, проблудив почти неделю в тайге, он понял истинную цену коробку спичек и щепотке соли.