Чтение онлайн

Он попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Потом появился запах. Что-то травяное, горьковатое, с примесью дыма и старого дерева. И ещё— запах рыбы. Он был повсюду: в воздухе, в одежде, в самой ткани его снов, которые были липкими, обрывочными и пугающими. А ещё он слышал потрескивание углей. Шорох пальмовых листьев над головой. Женский голос, тихий, монотонный — что-то пел на языке, которого он не знал, но мелодия казалась колыбельной. И море. Море шумело где-то совсем рядом — мерно, убаюкивающе, и этот звук был самым страшным, потому что за ним, в глубине его памяти, скрывалось что-то холодное и чёрное. Он заставил себя приоткрыть глаза, и сквозь узкую щель увидел свет. Не тот, голубой, пульсирующий, который преследовал его в забытьи, а обычный, дневной, жёлто-золотой, пробивающийся сквозь плетёные стены. Он застонал — не от боли, а оттого, что звук собственного голоса показался ему чужим, сиплым, едва живым.

— Тш-ш-ш, — произнёс кто-то рядом, и тёплая ладонь легла ему на лоб. Женская рука, шершавая, с натруженными пальцами. — Не двигайся. Ты ещё слишком слаб.

Он не понял слов — они были сказаны на испанском, который он почти не знал. Но тон и прикосновение не требовали перевода. Прикрыв глаза он снова провалился в темноту. Следующие дни (или недели? он не мог сказать точно) слились в один долгий, тягучий сон. Иногда он приходил в себя — ровно настолько, чтобы выпить пару глотков горького, пахнущего хинином отвара, или чтобы его перевернули на бок и сменили подстилку. Иногда он метался и кричал во сне — тогда та же женская рука гладила его по голове, а мужской голос говорил что-то низкое и успокаивающее. Ему снились сны. Не все из них были плохими. В хороших снах он был мальчишкой в Висконсине. Бегал босиком по пшеничному полю, лазил на деревья за яблоками, сидел на берегу озера с отцом и удочкой. Отец учил его не бояться глубины: “Смотри, сынок, вода только кажется чёрной. А ты зачерпни ладонью — она прозрачная. Так и страх. Он только кажется большим”. В плохих снах была вода. Не та, прозрачная и тёплая, из детства, а чёрная, маслянистая, ледяная. Он сидел в ней по грудь, держась за что-то деревянное, и рядом была женщина. Её лицо он не мог разглядеть — только глаза, огромные, полные ужаса и любви одновременно. Она что-то говорила ему, но слова тонули в шуме волн. А потом он начинал коченеть, и холод поднимался от ног к груди, от груди к горлу, и он знал, что если холод доберётся до мозга, то всё кончится. Но каждый раз, перед тем как тьма смыкалась над ним, он видел свет. Голубой, пульсирующий, идущий откуда-то снизу, из самой глубины. После этого сна он всегда просыпался с криком. Потом снова проваливался во тьму. Следующие несколько дней слились для него в один бесконечный, липкий кошмар. Он бредил — кричал, звал Розу, ругался с Кэлом, умолял лодку вернуться. В бреду снова и снова тонул в чёрной ледяной воде, а потом его выкидывало на берег, и всё начиналось заново. Его тело боролось. Обморожение оказалось серьёзным: пальцы на руках и ногах распухли, покрылись волдырями, кожа слезала лохмотьями. Старик, который спас его и которого звали — дон Карлос, как узнал Джек позже, — каждый день обмазывал его каким-то зелёным месивом из толчёных листьев и золы, бормоча молитвы по-испански.

— Ты пришёл из воды, — сказал он однажды, когда Джек впервые смог сидеть. — Из самой глубины. Там, внизу, есть место, куда не проникает свет.

Джек не ответил. Он сидел на циновке в хижине— стены у неё были сделаны из пальмовых ветвей, пол земляной, в углу висел плетёный гамак. Через открытый проём было видно море — бескрайнее, бирюзовое, ласковое. То самое море, которое должно было его убить.

— Где я? — спросил он наконец. Голос был чужим — хриплым, низким, с каким-то металлическим отзвуком.

— Это остров Санта-Крус, — ответил старик. — Маленький остров. Никто о нём не знает, кроме рыбаков и контрабандистов. Так что тебе нечего бояться.

— Сколько времени прошло?

Дон Карлос пожал плечами.

— Ты пришёл из воды четырнадцать дней назад. Бредил десять. Теперь уже лучше. Но ты всё одно слаб, как новорождённый козлёнок.

— А чего я должен не бояться?— Удивился Джек непонимающе глядя на старика.

— Длинной руки закона, я так понимаю…—дон Карлос показал ему распиленное надвое кольцо наручника, какое было у него на запястье в момент его нахождения в воде.

Джек несколько секунд озадаченно смотрел на него силясь вспомнить, при каких обстоятельствах оно оказалось у него на руке? Но в голове был сплошной туман и чёрная пустота.

— Ты ещё слишком слаб, не напрягайся. Здесь никто тебе не враг и никто не осудит, чтобы ты не сделал.

Последующие дни после того, как Джек пришёл в себя, он не мог ходить самостоятельно — ноги распухли так, что кожа блестела, как на барабане. Он ползал на четвереньках до двери, садился на пороге и смотрел на море часами. Море было везде. Оно шумело ночью, оно сверкало днём, оно пахло солью и водорослями, и этот запах вызывал у него тошноту и панику. Он не мог спать без кошмаров. Ему снилась чёрная вода, снились крики умирающих, снилась рука Розы, которая сначала сжимает его пальцы, а потом разжимает — медленно, невыносимо, навсегда.

— Откуда ты, парень? — спросил его Карлос, как-то вечером.— Как тебя зовут?

— Джек, — ответил он, и это было единственным, что пришло легко. — Джек Доусон. Я, родом из Висконсина…

— Джек, — повторил старик, кивнув. — Хорошее имя. Американское. Ты американец?

— Да.

— Как ты попал в море и почему на твоём теле следы обморожения?

Джек хотел ответить, но слова застряли в горле. Он не знал. Он помнил, что плыл на каком-то корабле. Большом. Очень большом. Потом — шум, крики, вода. А потом — ничего.

— Я не помню, — сказал он. — Я помню только холод, а после темнота, в которой я начал тонуть, но после увидел голубой свет какой словно поднимался со дна…

Карлос переглянулся с Эленой. Женщина перекрестилась.

— Голубой свет, — медленно произнёс старик. — Ты его видел. В глубине?

— Да. Он был… как электричество. Он словно прошёл сквозь меня и я почувствовал, как моё сердце вновь начало биться, а кровь бежать по венам.

Карлос надолго замолчал. Потом встал, подошёл к очагу, подбросил сухих веток и сел на скамью напротив Джека. Снаружи шумело море. Где-то кричала птица.

— Мой отец, — начал он негромко, — был рыбаком. Начал ходить в море с четырнадцати лет. И он рассказывал мне одну историю. Историю, которую его отец рассказывал ему. И его отец — своему. — Старик помолчал, глядя в огонь. — Здесь, в Карибах, старые люди знают о La Puerta Azul— Синей Двери.

— Синей Двери? — переспросил Джек.

— Говорят, что глубоко на дне океана, там, куда не проникает свет и где давление может раздавить сталь, есть место, где время течёт иначе. Не как у нас. Быстрее? Медленнее? Никто не знает. Но иногда эта дверь открывается. И тогда из неё выходит свет — голубой, как небо в ясный день. И этот свет забирает тех, кто рядом. Или возвращает.

— Возвращает? — Джек сглотнул. Горло саднило.

— Мой отец видел такое один раз. Шхуна затонула во время шторма, тридцать рыбаков ушли на дно. Через неделю один из них вернулся. Его нашли на том же месте, где затонула шхуна — на берегу, в миле от деревни. Он был жив, но не помнил, что случилось. Он говорил только про голубой свет. И про то, что море взяло его, но отдало обратно. — Карлос помедлил. — Старики говорили, что после такого человек становится другим. Не лучше и не хуже, а другим. Потому что он побывал там, где не должен был быть. И его что-то изменило. Джек смотрел на свои руки — бледные, с отслаивающейся кожей, обмороженные, но как это произошло он почти не помнил.

— Я не помню, — повторил он. — Я не помню, что случилось. Помню только, как плыл на большом корабле, там познакомился с девушкой, её звали Роза…потом…судно начало тонуть, мы с ней оказались в ледяной воде... спасательных шлюпок на всех не хватало…Нам удалось найти сорванную деревянную дверь, вдвоём мы не могли поместиться на ней, поэтому я помог на неё взобраться ей, а сам всё это время был рядом в воде, держась за край. Было очень холодно…вопли барахтающихся в ледяной воде людей и практически призрачная надежда, что нас спасут… Последнее, что я помню, как просил Розу пообещать мне не сдаваться и выжить. Я хорошо помню, как холод начал коченеть мои суставы, я не чувствовал под водой тела, постепенно наваливалась сонливость, мне казалось, если я ненадолго закрою глаза, не будет ничего страшного, в случае чего Роза разбудит меня, ведь наши руки были крепко переплетены с нею...это всё что я сейчас помню…

— Это пройдёт, — сказала Элена, подходя и поправляя одеяло у него на плечах. — Или не пройдёт. Ты должен дать себе время. Ты был между жизнью и смертью. Такое не забывается быстро.

— Она наверняка думает, что я умер… — воскликнул Джек, и в голосе его впервые за всё время появилась боль. — Она наверняка думает, что я умер…

Элена прижала его голову к своей груди, как ребёнка, и закачала.

— Тогда она плачет, — сказала она. — Но ты не можешь её утешить, если сам ещё не встал на ноги. Сначала поправляйся. А потом — будем думать. Идти далеко, если не знаешь, куда. Май выдался жарким, как никогда. Джек учился ходить заново. Первые попытки были жалкими. Он вставал, держась за стену, делал шаг — и ноги подкашивались, отправляя его на земляной пол. Элена охала, помогала подняться, но не уговаривала лежать.