Чтение онлайн

— Конечно, — сказала она тихо. — Жаль.

Лето 1912 года было жарким и трудным.

Стачки распространялись. Не только на его заводах — по всей Пенсильвании, по всей восточной промышленной полосе рабочие начинали требовать того, что они называли своими правами, и того, что Кэл называл подрывом основ. Профсоюзы становились сильнее. В Вашингтоне говорили о реформах — трудовом законодательстве, ограничении рабочего дня, детском труде. Кэл читал об этом в газетах и чувствовал нечто похожее на то, как чувствует себя человек, когда земля под ногами начинает медленно, почти незаметно, уходить вниз. В июле забастовали шахтёры в Западной Вирджинии. Это было хуже — уголь нужен был для самих заводов, а значит, удар шёл сразу с двух сторон. Кэл провёл неделю в Уитлинге, встречаясь с представителями шахтёров и с адвокатами, пытаясь нащупать компромисс, который не был бы капитуляцией. Компромисс нашёлся — ценой повышения зарплаты на восемь процентов и сокращения смены на час. Это стоило денег. Конкретно — около тридцати тысяч в год при текущем объёме производства. Кэл вернулся в Нью-Йорк злым. Руфь встретила его в холле — безупречная, в чёрном, с чашкой чая в руках.

— Как прошло?

— Как всегда, когда имеешь дело с людьми, которые думают, что мир им что-то должен, — сказал Кэл, снимая пальто и бросая его Харрисону. — Дайте мне виски.

— Может быть, сначала пообедаете?

— Сначала виски.

Они сидели в библиотеке. Кэл пил, Руфь — молчала. Это была её мудрость: в моменты его дурного настроения молчать и быть рядом. Молчание он переносил лучше, чем слова.

— Знаете, что меня злит больше всего? — сказал он наконец, глядя в камин. — Не деньги. Деньги — ладно. Злит то, что всё это начинает напоминать... — Он замолчал.

— Что? — тихо спросила Руфь.

— Трещину. Маленькую. В фундаменте. Она не разрушает дом сразу. Но если её не заделать — разрушит. А заделать её нечем, потому что сама природа фундамента изменилась, и то, чем заделывали раньше, больше не держит.

Руфь смотрела на него.

— Вы преувеличиваете, Кэлвин. “Хокли-стилл-компани” простоит ещё сто лет.

— Мой дед говорил то же самое о своих парусных шхунах, — ответил Кэл. — За год до того, как паровые суда вытеснили парусный флот полностью.

Руфь не нашлась что ответить. Она налила себе ещё чаю. К осени к деловым проблемам прибавились другие. Банк “Моргана” — один из главных кредиторов двух заводских расширений — прислал уведомление о пересмотре условий займа в сторону ужесточения. Это было связано с общей нервозностью на рынке после серии банкротств в начале года и с тем, что несколько крупных промышленников, связанных с теми же банками, оказались в затруднительном положении. Кэл вызвал своего финансового советника — сухонького пожилого человека по имени мистер Карр — и провёл с ним три часа, глядя в колонки цифр.

— Положение тяжёлое, — сказал Карр, снимая очки и протирая их с видом человека, которому нужно чем-то занять руки. — Не критическое. Но тяжёлое. Если к весне ситуация со сталью не улучшится...

— Она улучшится, — сказал Кэл.

— Конечно, — согласился Карр. — Но если нет — нам нужно будет рассмотреть продажу либо угольного пакета, либо страховой компании. Что-то одно, чтобы высвободить ликвидность.

— Страховую компанию я не продам.

— Тогда уголь.

— Уголь — это пятая часть дохода.

— Я знаю, — сказал Карр терпеливо. — Именно поэтому нам нужно надеяться, что к весне ситуация улучшится.

Кэл ходил по библиотеке, заложив руки за спину. Карр сидел и ждал.

— Я думаю об “Сердце океана”, — сказал Кэл вдруг.

Карр поднял взгляд.

— Простите?

— Ожерелье. Я покупал его как... неважно. Сейчас важно, что оно стоит порядка двухсот-трёхсот тысяч долларов. Это была бы хорошая финансовая подушка…

— Вы имеете в виду то ожерелье, с голубым алмазом которое вы хотели подарить вашей невесте, когда...

— Да. — Кэл остановился у окна. — Я подарил его ей во время нашего путешествия на “Титанике". Хотелось сделать ей приятный сюрприз, чтобы показать свою привязанность к ней. Ожерелье я хранил в сейфе каюты, когда корабль начал тонуть, я достал его оттуда и положил в карман своего пальто, которое впоследствии накинул на плечи Розе, потому что она не имела верхней одежды… Идиот! — Слово вышло тихо, почти без интонации. — Двести тысяч долларов на дне Атлантического океана…

Карр деликатно молчал.

— Ладно, — сказал Кэл. — Поговорим об этом весной. Может быть, Карр, вы правы насчёт весны.

Осенью и зимой 1912-13 года жизнь дома на Пятьдесят восьмой улице приобрела налаженный, почти механический ритм. Руфь ДеВитт Бьюкейтер освоилась в нём окончательно. Она сменила траурный чёрный на тёмно-серый и тёмно-фиолетовый — всё ещё достаточно скромно для вдовьего положения, но уже с некоторой претензией на нарядность. Она завела собственный круг визитёров — несколько дам из общества, которые приходили на чай по вторникам. Она говорила с поварихой об меню и с Харрисоном — о цветах в холле. Она делала это с таким видом, словно имела на это полное право, — и, надо сказать, делала хорошо. Дом стали лучше вести — в нём стало чище, уютнее, упорядоченнее. Кэл это замечал и не возражал. Руфь не стоила ему ничего — ну, почти ничего. Её туалеты, её визитёры, её театральные вечера — всё это было мелочью на фоне общих расходов. А пользы приносила: принимала тех, кого он сам принимать не хотел, поддерживала видимость благополучной жизни, была живым свидетельством его достоинства — человека, который позаботился о матери своей погибшей невесты. Они редко ссорились в этот период. Ноябрь, декабрь 1912 года — это было ещё время, когда он держал себя в руках. Однажды вечером, перед Рождеством, Руфь сказала за ужином:

— Я думала сегодня о Розе. В этот день в прошлом году она... она была такая оживлённая. Мы выбирали наряды для рождественского бала у Астеров. Она смеялась над чем-то, что я уже не помню над чем. Просто смеялась. — Голос Руфи чуть дрогнул — и на этот раз, кажется, не вполне притворно. — Иногда мне кажется, что я слышу этот смех.

Кэл поставил бокал.

— Я понимаю, — сказал он. — Это тяжело.

— Вы не скучаете по ней?

Небольшая пауза.

— По-своему, — ответил он. — Она была... своеобразная. Не такая, как я ожидал.

— Она была умнее, чем казалась, — сказала Руфь. — Это иногда осложняло дела.

— Да, — согласился Кэл. — Осложняло.

Они помолчали. Потом он взял бокал снова.

— Рождество отметим здесь, — сказал он. — Пригласим Уорреров и Стэнтонов. Нам нужно показаться в обществе. Хватит траура.

Руфь кивнула — с облегчением, которое тщательно скрыла, но не вполне успешно. Новый, 1913 год начался плохо. В январе цены на сталь упали — не катастрофически, но ощутимо. Это было связано с несколькими вещами одновременно: с общим замедлением строительного бума, с конкуренцией от новых производителей на Среднем Западе и с тем, что несколько крупных контрактов, которые Кэл рассчитывал получить, ушли к другим. Карр приходил дважды в неделю и каждый раз его лицо становилось чуть длиннее.

— Нам нужно сокращать, — сказал он в феврале. — Персонал на заводе в Кливленде избыточен. Если уволить двести человек...

— Уволите — будет новая стачка, — перебил Кэл.

— Если не уволите — убытки продолжатся.

— Я знаю арифметику, Карр. Дайте мне подумать.

Он думал. Думал ночами — плохо спал, лежал и смотрел в потолок. Начал пить больше, чем раньше, — виски после обеда, виски вечером, иногда утром, если ночь была особенно плохой. Это был не запой — он держал себя в рамках, умел это, — но граница между “выпить, чтобы расслабиться” и “выпить, чтобы не думать” начала размываться. К марту 1913 года что-то в нём изменилось.Трудно сказать точно что. Может, накопилось — год тяжёлой работы без результата, год потерь маленьких и больших, год жизни в доме, где всё напоминало о несостоявшемся будущем. Может, просто приходит такой момент у каждого человека, когда маска, которую носишь достаточно долго, начинает прирастать к лицу и давить. Кэл становился раздражительным. Не так, как раньше, — не контролируемо, не коротко, с быстрым возвратом к ровному тону. Теперь раздражение жило в нём постоянно, как тлеющий уголь, готовый вспыхнуть от любого дуновения. Прислуга стала ходить тише. Харрисон, служивший ещё при его отце, предупреждал молодых горничных коротким взглядом и движением головы: не сейчас, осторожно, хозяин не в духе. Руфь получала тоже своё. Первый раз — в конце марта, за завтраком. Она сказала что-то о том, что хотела бы поехать в Филадельфию на несколько дней — навестить старую подругу, забрать кое-что из вещей из дома.