Чтение онлайн

Но что же в таком случае делать, если кто-либо согрешит? На этот вопрос богодухновенный апостол даёт самый ясный ответ, ответ несказанно благословенный: "Если (мы) исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды" (1 Иоан. 1,9). Исповедование грехов умиротворяет совесть. Апостол не говорит: "Если мы попросим прощения, Бог достаточно благ и милосерд, чтобы простить нас." Ребёнку отрадно, конечно, доверить свои нужды отцу, отрадно исповедовать ему свою немощь, признаться ему в своём безумии, в своих промахах и ошибках. Все это верно, как верно и то, что наш Отец достаточно нежен и милосерден, чтобы венчать милостью всю слабость, все неведение Своих детей; но, хотя все это так, Дух Святой устами апостола говорит нам, что "если мы исповедуем грехи наши, Бог, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши." Итак, Бог желает, чтобы мы исповедовали грехи наши. Христианин, согрешивший в мысли, слове или действии, может молиться в течение многих дней и месяцев, прося Бога простить ему его грехи, и всё-таки не иметь уверенности, о которой говорится в 1 Иоан. 1,9, что он прощён; стоит ему, однако, искренне исповедовать свой грех пред Отцом, как он верою получает удостоверение, что он всецело прощён и полностью очищен от своего греха.

Существует великая разница между молитвою о прощении и исповедованием грехов, все равно, рассматриваем ли мы эти вопросы в связи с характером Божиим и с жертвою Христовою, или же в связи с состоянием нашей души. Конечно, иногда молитва верующего заключает в себе если не по форме, то по смыслу исповедование греха, каков бы он ни был; в этом случае молитва равносильна исповедованию грехов. Мы, однако, хорошо поступаем, если во всем, что мы думаем, говорим или делаем, мы точно придерживаемся Священного Писания. Очевидно, что говоря об исповедовании грехов, Дух Святой не подразумевает под этим словом молитвы. Также очевидно, что Ему известно, что исповедование грехов отличается особенными духовными свойствами и приводит к практическим результатам, не присущим молитве. Постоянно приходя к Богу только за прощением грехов, христианин доказывает этим своё непонимание, каким образом Бог явил Себя в лице и деле Христа, в какие условия поставлен верующий жертвою Христовою и каким Божественным путём совесть освободилась от бремени и очистилась от нечистоты греха.

Посредством креста Бог получил полное удовлетворение за все грехи верующей души. На этом кресте совершилось полное искупление всех мельчайших грехов, любой тени греха, живущего в плоти верующего или обременявшего его совесть. Поэтому Бог уже более не требует искупления грехов. Его сердце уже исполнено благоволения ко всякому верующему. Нам не приходится умолять Его оказаться "верным и праведным" после того, как Его верность и праведность с такою славою обнаружились, проявились и нашли удовлетворение в смерти Христа. Наши грехи никогда не могут более прийти на память Богу, потому что Христос понёс и снял их; Он встал Сам на их место. Но если мы согрешаем, наша совесть сознаёт это, она не может не почувствовать этого; да, Дух Божий заставит нас страдать от этого. Он не допустит присутствия в нашем сердце самой незначительной греховной мысли; Он непременно осудит её.

Что же? Нашёл ли доступ в присутствие Божие совершенный нами грех? Предстал ли он пред лицом Божиим в чистом свете Его святилища? Боже сохрани! Ходатай наш там: там "Иисус Христос, Праведник": Он сохранит для нас во всей неприкосновенности положение, дарованное нам Богом. Но, будучи не в силах изменить мыслей Божиих о нас, грех влияет на наши мысли о Боге. [Читатель понимает, что этот вопрос, конечно, нимало не умаляет значения важной и практической истины, изложенной в Иоан 14,21-23, не отрицает, что Отец особенно благоволит к Своим послушным чадам, верные чада Божий в особенности пользуются благословенным общением с Отцом и Сыном Да запечатлеет Дух Святой эту истину во всех сердцах.] Не имея доступа в присутствие Божие, грех тем не менее может оказать на нас самое печальное, самое унизительное действие. Не имея возможности скрыть Ходатая от очей Божиих, он может скрыть Его от наших глаз. Подобно тёмной и густой туче, грех сгущается на нашем горизонте, так что наши души не могут пребывать в свете лица Отца нашего. Он не может порвать наших отношений с Богом, но может нарушить общение, основанное на этих отношениях. Что же нам остаётся делать? На это нам отвечает Слово Божие: "Если исповедуем грехи наши, то Он, будучи верен и праведен, просит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды." Исповедование снимает бремя с нашей совести; сладкое сознание нашего усыновления возвращается к нам; тёмная туча рассеивается; леденящее и иссушающее душу недоверие удалено; наши мысли о Боге восстановлены. Таков Божественный приём восстановления души, и мы поистине можем сказать, что сердце, испытавшее на собственном опыте, что значит придавать значение исповедованию грехов, тем более оценит Божественную силу слов Апостола: "Дети мои! сие пишу вам, чтобы вы не согрешали" (1 Иоан. 2,1). Существует, кроме того, способ молитвы о прощении грехов, показывающий, что при этом упускается из виду непоколебимое основание прощения, положенное жертвою креста. Прощая грехи, Бог должен при этом оставаться "верным и праведным". Но, конечно, и самые искренние, и самые горячие наши молитвы не могут сделаться основанием верности и праведности Божией для прощения нам грехов. Ничто, кроме крёстного подвига, не может совершить этого. Именно чрез него обнаружились верность и праведность Божий как в непосредственном отношении к соделанным нами грехам в отдельности, так и по отношению к корню греха в нашей плотской природе. Бог на древе уже осудил наши грехи в Личности Распятого за нас; исповедуя же наши грехи, мы осуждаем самих себя. Исповедание грехов необходимо для получения чувства Божественного прощения и восстановления души. Самый незначительный грех, не исповеданный и не осуждённый нашей совестью, тотчас же полностью нарушит наше общение с Богом. Грех, живущий в нас, может и не оказывать на нас этого действия; но если мы допускаем, чтобы грехи тяготели на нас, мы не можем пребывать в общении с Богом. Он так очистил нас от наших грехов, что мы имеем доступ к Нему; и пока мы пребываем в свете лица Его, грех не смущает нас. Но лишь только мы от Него удаляемся, лишь только мы согрешаем, хотя бы мысленно, наше общение с Богом немедленно прекращается, пока исповеданный нами грех снова не снимается Им с нас. Все это, мне почти не приходится об этом напоминать, основано единственно на совершенной жертве и праведном заступничестве за нас Господа Иисуса Христа.

Что касается разницы, существующей между молитвою и исповедованием греха по отношению к состоянию нашего сердца и по отношению к сознанию всей гнусности греха, эта разница не поддаётся даже оценке с нашей стороны. Несравненно легче просить Бога вообще простить нам наши грехи, чем их исповедовать. Исповедуя свои грехи, мы сам и себя осуждаем; прося у Бога прощения грехов, мы это делаем не всегда. Одного этого уже достаточно для понимания указанной нами разницы. Осуждение самого себя есть одно из драгоценнейших и наиболее спасительных преимуществ христианской жизни; поэтому все, ведущее нас к осуждению самих себя, должно быть особенно дорого всякому искреннему христианину.

Разница между просьбой простить и признанием в своём грехе беспрестанно проявляется в наших отношениях с детьми. Если ребёнок сделал что-либо дурное, ему гораздо легче попросить у своего отца прощения, чем открыто и не щадя себя исповедать свой грех. Прося прощения, ребёнок может находить много причин, могущих умалить чувство его вины; в душе он может думать, что, в сущности, он не заслуживает особенного порицания, хотя и считает нужным просить прощения у своего отца; при исповедании же греха он имеет в виду только одно - осуждение самого себя. Прося, кроме того, прощения, ребёнок, главным образом, руководствуется желанием избавиться от последствий совершенного им зла; рассудительные же родители всегда постараются выяснить всю глубину зла, что возможно лишь при чистосердечном исповедании проступка и исследовании самого себя. Так же Бог поступает и со Своими чадами, впадающими в грех: Ему угодно, чтобы всякий грех был принесён пред Его лицо и всецело осуждён нами. Он желает, чтобы мы не только страшились последствий греха, которые действительно очень пагубны; но Он желает, чтобы мы ещё и ненавидели сам грех, потому что он ненавистен в очах Божиих. Если бы, совершая грех, мы могли получать прощение, только прося его у Бога, с одной стороны, сознание греха и отвращение к нему не тяготили бы нас в такой мере; с другой стороны, в этом случае мы не могли бы придавать такое высокое значение общению с Богом. Нравственное влияние всего этого как на наше духовное настроение вообще, так и на все наше поведение, и на повседневное наше хождение, должно быть очевидно всякому опытному христианину. [Случай с Симоном волхвом, описанный в Деян 8, может показаться непонятным читателю. Но вполне очевидно, что человек, "исполненный горькой жёлчи и находившийся в узах неправды", не может служить примером для детей Божиих. Случай этот не имеет ничего общего с 1 Иоан. 1,9. Симон не считал Бога Отцом своим и, следовательно, не был предметом заступничества Христа. Считаю нужным прибавить, что вопрос о молитве Господней нисколько не относится к вышесказанному. Я не желаю выходить из рамок рассматриваемого нами факта. Мы должны избегать склонности налагать на кого-либо бремя. Душа может взывать к Богу во всякое время, прося у Него все потребное ей. Господь всегда готов услышать её и исполнить её прошение.]

Весь этот непрерывный ряд размышлений тесно связан и полностью оправдывается двумя принципами, выраженными в "законе о мирной жертве".

В Лев. 7,13 мы читаем: "Пусть он приносит в приношение своё квасной хлеб, при мирной жертве"; однако в 20-м стихе говорится: "Если же какая душа, имея на себе нечистоту, будет есть мясо мирной жертвы Господней, то истребится душа та из народа своего." Здесь мы имеем ясное представление о грехе в нас и искуплении греха за нас. "Закваска" была позволена в знак того, что грех жил в природном естестве приносившего жертву. "Нечистота" не была допускаема, потому что на совести этого человека не должно было быть никакого греха. Если существует грех, не может быть и речи об общении.

Для истребления греха, который Бог видит в нас, Он даровал нам кровь искупления; вот почему о квасном хлебе мирной жертвы говорится следующее: "Одно что-нибудь из всего приношения своего пусть принесёт он в возношение Господу; это принадлежит священнику, кропящему кровью мирной жертвы." (ст. 14). Другими словами, "закваска" в природном естестве приносившего жертву уравновешивается "кровью" жертвы. Священник, которому принадлежал "квасной хлеб", должен был кропить кровью жертвы. Бог навеки удалил от нас наши грехи. Хотя грех ещё и живёт в нас, взоры Божий покоятся не на нем. Бог видит только жертвенную кровь; вот почему Он может долго терпеть нас и вступать в тесное общение с нами. Но если мы дозволяем греху, живущему в нас, принять вид "грехов", тогда необходимыми являются исповедание греха, прощение и очищение, прежде чем мы сможем вкушать мясо мирной жертвы. Истребление приносящего жертву ради оказавшейся на нем нечистоты теперь соответствует отлучению верующего от общения с Богом из-за неисповеданных им грехов. Искать общения с Богом, оставаясь под бременем наших грехов, значило бы иметь кощунственную мысль, что Бог может уживаться с грехом. "Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжём и не поступаем по истине" (1 Иоан. 1,6).

При свете этой истины мы легко поймём, в какое заблуждение мы впадаем, думая, что быть занятым нашими грехами - значит быть особенно духовным. Может ли грех, могут ли грехи когда-либо сделаться основанием или силою нашего общения с Богом? Конечно, нет. Напротив, мы только что видели, что до тех пор, пока грех стоит пред нами, наше общение с Богом нарушено. Общение может существовать лишь при нашем пребывании "во свете"; греха же в свете, несомненно, быть не может. Там ничего не видно, кроме крови, искупившей наши грехи и сблизившей нас с Богом, кроме Ходатая, пребывающего с нами. Грех навеки удалён с высоты, на которую мы вознесены, чтобы пребывать в святом общении с Богом. Что было основанием общения отца с блудным сыном? Было ли то жалкое рубище последнего? Или, быть может, рожки из дальней стороны? Нисколько. Ничто из принесённого сыном не имело значения. "Откормленный телец", усмотренный любовью отца, составлял их трапезу. То же относится к Богу и ко всякому истинному христианину. Они вечеряют вместе, питаются святым и возвышенным воспоминанием о Том, Чья драгоценная кровь навеки соединила их вместе, в свете, который никакой грех никогда не может омрачить. Не будем также воображать, что, постоянно вглядываясь и углубляясь в свои грехи, этим мы проявляем или развиваем в себе смирение. Не сообщая нам святости, это только сделало бы наш характер мрачным и меланхоличным; глубокое смирение истекает из иного источника. Когда в блудном сыне проявилось высшее смирение? Тогда ли, когда он "пришёл в себя", или же когда он очутился в объятиях своего отца и вошёл в его дом? Не очевидно ли, что благодать, возносящая нас на самые большие высоты общения с Богом, одна лишь способна довести нас и до глубочайшего смирения? Это вполне естественно. Смирение, производимое в нас прощением наших грехов, всегда будет глубже смирения, вызываемого в нас сознанием наших грехов. Первое вводит нас в общение с Богом; второе имеет дело с моим личным "я". Чтобы пребывать в истинном смирении, необходимо ходить с Богом с проникновенным сознанием дарованного нам пред Ним сыновнего положения. Он сделал нас Своими детьми; оставаясь в положении Его детей, мы пребудем в смирении.

Прежде чем закончить эту часть нашего изучения, я хочу остановиться на вопросе о трапезе Господней, которая, составляя одно из важнейших действий общения Церкви с Богом, может также быть рассмотрена в связи с мирною жертвою. Истинное вкушение трапезы Господней всегда будет стоять в зависимости от понимания её благодарственного значения. Это высшее проявление нашего благодарения Богу - благодарения за принесённую на кресте жертву. "Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение Крови Христовой? хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение тела Христова?" (1 Кор. 10,16). Вот почему душа, обременённая тяжким бременем своих грехов, не может духовным образом приступать к трапезе Господней: её празднование свидетельствует о полном уничтожении греха смертью Христа. "Смерть Христову возвещает, доколе Он придёт" (1 Кор. 11,26). Смерть Христова, по суждению веры, есть конечная точка всего присущего нам ветхого естества; если же эта трапеза "возвещает" эту смерть, она является напоминанием о том славном факта, что бремя греха верующего было понесено Тем, Кто навек снял его. Она возвещает, что узы наших грехов, некогда тяготившие нас, навек порваны смертью Христа и никогда уже не смогут связать нас. С чувством радостной победы мы приступаем к этой трапезе. Мы оборачиваемся назад, останавливая свой взор на кресте, где сражение было дано и выиграно; и в то же время мы взираем вперёд на славу, в которую войдём, и на совершенные и вечные последствия Христовой победы.

Правда, в нас самих ещё живёт закваска, но на нас нет никакой нечистоты. Мы должны не углубляться в созерцание наших грехов, а обращать наш взгляд к Тому, Кто вознёс их на крест и Кто навсегда снял их с нас. Мы не должны "обманывать самих себя" ложным предположением, что в нас нет греха; но в то же время мы не должны и отрицать истину Слова Божия и силу крови Христовой, отказываясь от драгоценной истины, что грех более не тяготит нас, потому что "кровь Иисуса Христа, Сына Его, очищает нас от всякого греха". Прискорбно видеть, как многие, именующие себя христианами, неверно судят о значении трапезы Господней. Как этот, так и многие другие факты доказывают нам, до какой степени искажаются самые простые Евангельские истины. И всякий раз, когда эта трапеза вкушается не на основании уверенности в спасении души, не из сознания прощения грехов и освобождения от них, душа погружается во тьму. Символ совершенного искупления становится средством его достижения. Так неправильно понимаются установления Божий, так погружаются души во мрак, смущение и заблуждение.