Как в беклиновских картинахКраски странны…Мрачны ели на стремнинахИ платаны.В фантастичном беспорядкеПерспективы —То пологие площадки,То обрывы.Лес растет стеной, взбираясьВверх по кручам,Беспокойно порываясьК дальним тучам.Желтый фон из листьев павшихЯрче сказки,На деревьях задремавшихВсе окраски.Зелень, золото, багрянецСловно пятна…Их игра, как дикий танец,Непонятна.В вакханалии нестройнойИ без линий,Только неба цвет спокойныйГусто-синий.Однотонный, и прозрачный,И глубокий,И ликующий, и брачный,И далекий.Облаков плывут к вершинеКараваны…Как в беклиновской картинеКраски странны.<1909>Оденвальд
Яркий цвет лесной гвоздики.Пряный запах горьких трав.Пали солнечные блики,Иглы сосен пронизав.Душно. Скалы накалились,Смольный воздух недвижим,Облака остановилисьИ расходятся, как дым…Вся в пыли торчит щетинаПридорожного хвоща,Над листвой гудит пустынноПенье майского хруща.Сброшен с плеч мешок тяжелый,Взор уходит далеко…И плечо о камень голыйОпирается легко.В глубине сырого лесаТак прохладно и темно.Тень зеленого навесаТайну бросила на дно.В тишине непереходнойЧуть шуршат жуки травой.Хорошо на мох холодныйЛечь усталой головой!И, закрыв глаза, блаженноУходить в лесную тишьИ понять, что все забвенно,Все, что в памяти таишь.<1909>
В харчевне лесной,Окруженной ночной тишиной,Было тепло и уютно.Низкий и старенький залГостей насилу вмещал,И хлопала дверь поминутно.Вдоль стен висели рога.За стойкой хозяйка-каргаРасплывалась субботней улыбкой.К столам мимо печки-старушкиПроплывали вспененные кружкиИ служанки с походкою гибкой.Я пил янтарное пиво.В окошко стучалась слезливоДождливая ночь и испуг.Под лампою-молнией — дым.На лицах малиновый грим.Как много людей вокруг!Чугунная печь покраснела…Толпа гудела и пела,И зал превращался в деревню.Как мало нужно для счастья —Уйти от ночного ненастьяИ попасть в лесную харчевню!<1911>Siebenmuhlenthal
Стали хмурые домишкиСжатым строем в тесный ряд.В узких уличках мальчишкиРасшалились и кричат.Заостренные фронтоны,Стекол выпуклых игра.С колокольни льются звоны,Как когда-то, как вчера…Силуэт летучей мышиПрочертил над головой.Словно выше стали крышиВ черной тени неживой.Тонет в сумраке долина.Где-то плещется река.Давит серая чужбина,Снятся средние века…К склону цепко присосавшисьЗамер сонный городок.Ходят девушки, обнявшись,Светит лунный ободок.«Добрый вечер!» Это слово,Словно светлый серафим…И у странника чужогоСердце тянется к чужим.<1910>Гейдельберг
На старой башне скоро три.Теряясь в жуткой дали,Блестящей лентой фонариВдоль набережной встали.В реке мерцает зыбь чернилИ огненных зигзагов.Скамейки мокнут у перил,Мертвее саркофагов.У бальной залы длинный рядФиакров, сном объятых.Понурясь, лошади дрожатВ попонах полосатых.Возницы сбились под навесИ шепчутся сердито.С меланхолических небесДождь брызжет, как из сита.Блестит намокнувший асфальт,Вода стучит и моет.Бездомный вихрь Поет, как альт,И хриплым басом воет.Дома мертвы. Аллеи туйПолны тревогой смутной…А мне в прохладной дымке струйТак дьявольски уютно!<1911>Гейдельберг
Грохочет вода о пороги, И мысли в ленивом мозгу За гулкой волной убегают. На том берегу Сигналы железной дороги Спокойно и кротко мигают. Высоты оделись туманом. На темной скамье под каштаномСегодня особенно любо сидеть и молчать. Стучат по шоссе экипажи, И фыркают кони. Дрожат силуэты из сажи, И тени, как духи погони, За ними запрыгали в тьму. Да. Так хорошо одномуМолчать и следить, как колеса вдали затихают. Разнеженно-теплые струи. Река монотонно поет. А рядом слышны поцелуи, И кто-то минуты крадет У жизни, у счастья, у ночи… Тоска заглянула мне в очи:Да? Так хорошо одному? Сидеть и молчать?<1909>Гейдельберг
Наивная луна, кружок из белой жести,Над башней замка стынет.Деревья в парке свили тени вместе —Сейчас печаль нахлынет…На замковой террасе ночь и тьма.Гуляют бюргеры, студенты и бульдоги,Внизу мигают тихие дома,Искрятся улицы и теплются дороги.Из ресторана ветер вдруг примчалПрозрачно-мягкую мелодию кларнета,И кто-то в сердце больно постучал,Но в темном сердце не было ответа.Невидимых цветов тяжелый пряный яд,И взрывы хохота и беспокойность лета,И фонари средь буковых аркад —Но в темном сердце не было ответа…<1911>Гейдельберг
Месяц выбелил пол, Месяц молча вошелЧерез окна и настежь открытые двери.Ускользающий взгляд заблудился в портьере. Тишина беспокойно кричит, И сильней напряженное сердце стучит.О, как льстиво и приторно пахнет душистый горошек На решетке балкона!С теплым ветром вплывают в пролеты окошек Бой полночного звона,Отдаленные вскрики флиртующих кошек, Дробь шагов за углом.Старый месяц! Твой диск искривленныйМне сегодня противен и гадок. Почти примиренный,Бегу от навязанных кем-то загадок, Не хочу пониматьИ не стану чела осквернятьПолосами мучительных складок…Сторожко дома выступают из темени.Гаснут окна, как будто глаза закрывают,Чьи-то нежные руки, забывши о времени, В темноте безумолчно играют.Все вкрадчивей запах горошка,Все шире лунный разлив.В оранжевом пятне последнего окошка Так выпукло ясныБумага, счеты. Кто-то щелкал, щелкал,Вздыхал, смотрел в окно и снова щелкал…Старый месяц! Бездушный фанатик!Мне сегодня сознаться не стыдно — К незнакомым рукам, Что волнуют рояль по ночам,Я тянусь, как лунатик!<1911>
Цветы от солнца пьяны…О, сколько их! Взгляни:Герани и тюльпаны,Как пестрые огниНа зелени поляны. На крылечке припекло, Виноград ползет на крышу, Где-то близко-близко, слышу, Бьется муха о стекло.Вишневый цвет опал,Миндальный распустился,Как розовый кораллНа голых ветках вскрылсяИ сердце взволновал. Но хозяйка так комично Вдоль стволов белье развесила… Это было б неприлично, Если б не было так весело…Пусть Бог простит ее,Как я ее прощаю.Смотрю — не понимаюИ белое бельеЦветами называю.<1909>
Вся оградаВ темных листьях винограда.Облупилась колоннада. Старый дом уныл и пуст.Плеск фонтана.Бог Нептун в ужасных ранах…Злая жалоба внезапно вырывается из уст:«Свиньи! Где-нибудь в Берлине,В серо-каменной твердыне,На тюках из ассигнацийВы сидите каплунами безотлучные года —Что бы этот дом прекрасный подарить мне навсегда!»Шум акаций.Пред оградой Божья Матерь,Опоясанная хмелем…На реке зеленый катерУморительно пыхтит.Растревоженный апрелем,Безработным менестрелем,Я слоняюсь, я шатаюсь, я бесцельно улыбаюсь,И кружится под ногами прибережное шоссе.<1911>