Я пришел к художнику Миноге —Он лежал на низенькой тахтеИ, задравши вверх босые ноги,Что-то мазал кистью на холсте.Испугавшись, я спросил смущенно:«Что с тобой, maestro? Болен? Пьян?»Но Минога гаркнул раздраженно,Гениально сплюнув на диван:— Обыватель с заячьей душою!Я открыл в искусстве новый путь,—Я теперь пишу босой ногою…Все, что было, — пошлость, ложь и муть.— Футуризм стал ясен всем прохожим.Дальше было некуда леветь…Я нашел! — и он, привстав над ложем,Ногу с кистью опустил, как плеть.Подстеливши на пол покрывало,Я колено робко преклонилИ, косясь на лоб микрокефала,Умиленным шепотом спросил:«О Минога, друг мой, неужели? —Я себя ударил гулко в грудь,—Но, увы, чрез две иль три неделиНе состарится ль опять твой новый путь?»И Минога тоном погребальнымПробурчал, вздыхая, как медведь:«Н-да-с… Извольте быть тут гениальным…Как же, к черту, дальше мне леветь?!»<1922>
Говорите ль вы о Шелли, иль о ценах на дрова,У меня, как в карусели, томно никнет голова,И под смокингом налево жжет такой глухой тоской,Словно вы мне сжали сердце теплой матовой рукой…Я застенчив, как мимоза, осторожен, как газель,И намека, в скромной позе, жду уж целых пять недель.Ошибиться так нетрудно, — черт вас, женщин, разберет,И глаза невольно тухнут, стынут пальцы, вянет рот.Но влачится час за часом, мутный голод все острей, —Так сто лет еще без мяса настоишься у дверей.Я нашел такое средство — больше ждать я не хочу:Нынче в семь, звеня браслетом, эти строки вам вручу…Ваши пальцы будут эхом, если вздрогнут, и листокЗабелеет в рысьем мехе у упругих ваших ног,—Я богат, как двадцать Крезов, я блажен, как царь Давид,Я прощу всем рецензентам сорок тысяч их обид!Если ж с миною кассирши вы решитесь молча встать —И вернете эти вирши с равнодушным баллом «пять»,—Я шутил! Шутил — и только, отвергаю сладкий плен…Ведь фантазия поэта, как испанский гобелен!Пафос мой мгновенно скиснет, — а стихи… пошлю в журнал,Где наборщик их оттиснет под статьею «Наш развал»,Почтальон через неделю принесет мне гонорарИ напьюсь я, как под праздник напивается швейцар!..<1922>
Лучше встретить человеку медведицу, лишенную детей, нежели глупца с его глупостью.
Кн. притч Соломоновых, гл. 15—17
Пред каждым дураком душа пылает гневом.Вот он — чудовище, владыка бытия!Проклятый граммофон с затасканным напевом, Безглазый судия…В любой квартире, развалясь беспечно,Он в сердце истины вбивает грубый кол —И вежливо в ответ мычишь: «Да-да, конечно…» А в горле вопль: «Осел!»В искусстве — прокурор, все смял он, кроме моды,В быту — надменный крот, обрел все «нет» и «да»,И, словно саранча, зудит в садах природы Бессчетные года!Рак человечества, вовек неизлечимый,—Лишь он блажен в житейском кабаре.Стучится в дверь. Кипишь непримиримый,— И говоришь: «Entrez!» [29]<1922>
Любовь должна быть счастливой —Это право любви.Любовь должна быть красивой —Это мудрость любви.Где ты видел такую любовь?У господ писарей генерального штаба?На эстраде, — где бритый тенор,Прижимая к манишке перчатку,Взбивает сладкие сливкиИз любви, соловья и луны?В лирических строчках поэтов,Где любовь рифмуется с кровьюИ почти всегда голодна?. .К ногам Прекрасной ЛюбвиКладу этот жалкий венок из полыни,Которая сорвана мной в ее опустелых садах…<1911>
Тридцать верст отшагав по квартире,От усталости плечи горбя,Бледный взрослый увидел себяБесконечно затерянным в мире. Перебрал всех знакомых, вздохнул И поплелся, покорный, как мул.На углу покачался на местеИ нырнул в темный ящик двора.Там жила та, с которою вместеОн не раз убивал вечера. Даже дружба меж ними была — Так знакомая близко жила.Он застал ее снова не в духе.Свесив ноги, брезгливо-скучна,И, крутя зубочисткою в ухе,В оттоманку вдавилась она. И белели сквозь дымку зефира Складки томно-ленивого жира.Мировые проблемы решая,Заскулил он, шагая, пред ней,А она потянулась, зевая,Так что бок обтянулся сильней — И, хребет выгибая дугой, По ковру застучала ногой.Сел. На плотные ноги суровоПокосился и гордо затих.Сколько раз он давал себе словоНе решать с ней проблем мировых! Отмахнул горьких дум вереницу И взглянул на ее поясницу.Засмотрелся с тупым любопытством,Поперхнулся и жадно вздохнул,Вдруг зарделся и с буйным бесстыдствомВсю ее, как дикарь, оглянул. В сердце вгрызлись голодные волки, По спине заплясали иголки.Обернулась, зевая, сиренаИ невольно открыла зрачки:Любопытство и дерзость мгновенноСплин и волю схватили в тиски, В сердце вгрызлись голодные щуки, И призывно раскинулись руки……………………………………………………Воротник поправляя измятый,Содрогаясь, печален и тих,В дверь, потупясь, шмыгнул вороватоРазрешитель проблем мировых. На диване брезгливо-скучна, В потолок засмотрелась она.<1911>
Пришла блондинка-девушка в военный лазарет,Спросила у привратника: «Где здесь Петров, корнет?»Взбежал солдат по лестнице, оправивши шинель:«Их благородье требует какая-то мамзель».Корнет уводит девушку в пустынный коридор,Не видя глаз, на грудь ее уставился в упор.Краснея, гладит девушка смешной его халат.Зловонье, гам и шарканье несется из палат.«Прошел ли скверный кашель твой? Гуляешь или нет?Я, видишь, принесла тебе малиновый шербет…»«Merci. Пустяк, покашляю недельки три еще».И больно щиплет девушку за нежное плечо.Невольно отодвинулась и, словно в первый раз,Глядит до боли ласково в зрачки красивых глаз.Корнет свистит и сердится. И скучно и смешно!По коридору шляются — и не совсем темно…Сказал блондинке-девушке, что ужинать пора,И проводил смущенную в молчанье до двора…В палате венерической бушует зычный смех,Корнет с шербетом носится и оделяет всех.Друзья по койкам хлопают корнета по плечу,Смеясь, грозят, что завтра же расскажут все врачу.Растут предположения, растет басистый вой,И гордо в подтверждение кивнул он головой…Идет блондинка-девушка вдоль лазаретных ив,Из глаз лучится преданность, и вера, и порыв.Несет блондинка-девушка в свой дом свой первый сон:В груди зарю желания, в ушах победный звон.<1910>
Окруженный кучей бланков,Пожилой конторщик БанковМрачно курит и коситсяНа соседний страшный стол.На занятиях вечернихОн вчера к девице Керних,Как всегда, пошел за справкойО варшавских накладных —И, склонясь к ее затылку,Неожиданно и пылкоПод лихие завитушкиВдруг ее поцеловал.Комбинируя событья,Дева Керних с вялой прытьюКое-как облобызалаГалстук, баки и усы.Не нашелся бедный Банков,Отошел к охапкам бланковИ, куря, сводил балансыДо ухода, как немой.
II
Ах, вчера не сладко было!Но сегодня, как могила,Мрачен Банков и коситсяНа соседний страшный стол.Но спокойна дева Керних:На занятиях вечернихПод лихие завитушкиНе ее ль он целовал?Подошла, как по наитью,И, муссируя событье,Села рядом и солидноЗашептала, не спеша:«Мой оклад полсотни в месяц,Ваш оклад полсотни в месяц,—На сто в месяц в ПетербургеМожно очень мило жить.Наградные и прибавкиЯ считаю на булавки,На Народный Дом и пиво,На прислугу и табак».Улыбнулся мрачный Банков —На одном из старых бланковБыстро свел бюджет их общийИ невесту ущипнул.Так Петр Банков с Кларой КернихНа занятиях вечерних,Экономией прельстившись,Обручились в добрый час.
Ill
Проползло четыре года.Три у Банковых уродаРодилось за это времяНеизвестно для чего.Недоношенный четвертыйСтал добычею аборта,Так как муж прибавки новойК Рождеству не получил.Время шло. В углу гостинойЗавелось уже пьяниноИ в большом недоуменьеМирно спало под ключом.На стенах висел сам Банков,Достоевский и испанка.Две искусственные пальмыСкучно сохли по углам.Сотни лиц различной мастиНазывали это счастьем…Сотни с завистью открытойПовторяли это вслух!
* * *
Это ново? Так же ново,Как фамилия Попова,Как холера и проказа,Как чума и плач детей.Для чего же повесть этуРассказал ты снова свету?Оттого лишь, что на светеНет страшнее ничего…<1911>
В городской суматохе Встретились двое. Надоели обои, Неуклюжие споры с собою, И бесплодные вздохи О том, что случилось когда-то… В час заката, Весной, в зеленеющем сквере, Как безгрешные звери, Забыв осторожность, тоску и потери, Потянулись друг к другу легко, безотчетно и чисто. Не речисты Были их встречи и кротки. Целомудренно-чутко молчали, Не веря и веря находке, Смотрели друг другу в глаза, Друг на друга надели растоптанный старый венец И, не веря и веря, шептали: «Наконец!» Две недели тянулся роман. Конечно, они целовались. Конечно, он, как болван, Носил ей какие-то книги — Пудами. Конечно, прекрасные миги Казались годами,А старые скверные годы куда-то ушли.ПотомОна укатила в деревню, в родительский дом,А он в переулке своемНа лето остался. Странички первого письма Прочел он тридцать раз. В них были целые тома Нестройных жарких фраз… Что сладость лучшего вина, Когда оно не здесь? Но он глотал, пьянел до дна И отдавался весь. Низал в письме из разных мест Алмазы нежных слов И набросал в один присест Четырнадцать листков.Ее второе письмо было гораздо короче,И были в нем повторения, стиль и вода,Но он читал, с трудом вспоминал ее очи,И, себя утешая, шептал: «Не беда, не беда!»Послал «ответ», в котором невольно и вольноПричесал свои настроенья и тонко подвил,Писал два часа и вздохнул легко и довольно,Когда он в ящик письмо опустил.На двух страничках третьего письмаЧужая женщина описывала вяло:Жару, купанье, дождь, болезнь мама,И все это «на ты», как и сначала…В ее уме с досадой усомнясь,Но в смутной жажде их осенней встречи,Он отвечал ей глухо и томясь,Скрывая злость и истину калеча.Четвертое письмо не приходило долго.И наконец пришла «с приветом» carte postale [30] ,Написанная лишь из чувства долга…Он не ответил. Кончено? Едва ль… Не любя, он осенью, волнуясь, В адресном столе томился много раз. Прибегал, невольно повинуясь Зову позабытых темно-серых глаз… Прибегал, чтоб снова суррогатом рая Напоить тупую скуку, стыд и боль, Горечь лета кое-как прощая И опять входя в былую роль. День, когда ему на бланке написали, Где она живет, был трудный, нудный день — Чистил зубы, ногти, а в душе кричали Любопытство, радость и глухой подъем… В семь он, задыхаясь, постучался в двери И вошел, шатаясь, не любя и злясь, А она стояла, прислонясь к портьере, И ждала, не веря, и звала, смеясь. Через пять минут безумно целовались, Снова засиял растоптанный венец, И глаза невольно закрывались, Прочитав в других немое: «Наконец!..»<1911>