Чтение онлайн

Впоследствии Бисмарк уверял, что майские законы были ему навязаны, и Фальк принял на себя ответственность за эти мероприятия, «о которых канцлер узнал лишь одновременно с другими членами министерства». Эти уверения вызывают улыбку; во всяком случае нельзя не признать, что Бисмарк довольно скоро сознал опасность своей политики и пожалел о том, что он проводил ее с таким рвением. Лев XIII (февраль 1878 г.), не делая никаких уступок по существу, облегчил ему отступление. Предложения центра, требовавшего отмены майских законов, были отвергнуты, но правительство дало понять, что оно охотно согласится на нечто среднее, путем чего, не затрагивая неразрешимого принципиального вопроса, можно было бы достичь умиротворения [162] . Преемник Фалька, Путкаммер, испросил разрешение на временное прекращение действия законов, наиболее неблагоприятных для духовенства (1879). Постепенно приходы были замещены, епископы снова водворены на своих кафедрах; в 1885 году, когда возник конфликт между Испанией и Германией из-за Каролинских островов, Германия предоставила разрешение вопроса папе. Виндгорст, зорко выслеживавший всякую возможность заключить сделку, готовый ко всем услугам под условием получения за них соответственной компенсации, сделался с этого времени вершителем парламентских судеб Германии. В каждую парламентскую сессию он отторгал какой-нибудь камень от воздвигнутой против церкви цитадели. Из всех законов, созданных в эпоху культур-кампфа, уцелели лишь постановления о гражданском браке и ведении метрических книг гражданской властью, о государственном надзоре за школами и об изгнании иезуитов; да и то меры, направленные против иезуитов, подверглись таким ограничениям, что не было почти никакого смысла сохранять их. Только что избавившись от преследований, католицизм опять стал обнаруживать стремление к власти над умами и потребовал от государства, чтобы оно поставило свою мощь на служение его доктринам; в законопроекте о замыслах к ниспровержению существующего порядка (Umsturzvorlage, 1895) и в знаменитом законе Гейнце (lex Eeinze, 1900) [163] католицизм раскрыл свои планы с откровенностью настолько безрассудной, что она на короткое время сплотила против него неустойчивые группы большинства, лишенного единства.

Все это — мимолетные коалиции, возникавшие лишь в моменты крайней опасности; в рейхстаге центр все-таки оставался той козырной картой, с помощью которой можно было выиграть любую игру. Можно было думать, что входящим в состав его демократическим элементам со временем надоест вести игру по указке правительства; некоторые трения как бы указывали на отдаленную возможность раскола, но эта опасность не приняла определенных очертаний, и доктору Ли-беру, преемнику Виндгорста, еще предстояла блестящая карьера [164] .

Преследование дисциплинировало католическую церковь, избавило ее от всех нерешительных элементов, от «маловеров», но зато отдало ее во власть непримиримых и политиканов; никогда еще не была она в такой мере поглощена земными заботами, никогда до такой степени не забывала своей миссии примирения и умиротворения. Ода вооружается всеми средствами современной цивилизации, для того чтобы вернуть общество к средневековью, и ее историки, среди которых наибольшей известностью пользуются Пастор и Янсен, требуют, чтобы Германия отреклась от кумиров, которым она поклоняется уже несколько столетий; ее доктрины торжествуют повсюду; иезуиты руководят епископами; также и в протестантской церкви господствует самое строгое правоверие, принимающее на юге пиэтистическую, а на севере — официально вероисповедную окраску. Требуя от своей паствы — слепого подчинения, церковные вожаки различных лагерей теряют свое влияние на массу умеренных, которые все более и более порывают с христианскими традициями и обращаются к материалистическому скептицизму. Если на востоке от Эльбы пастор еще является иногда руководителем верующих, то умеренные видят в нем не более, как представителя интересов консервативной партии, а мистические тенденции, выраженные в некоторых литературных произведениях, своей смутностью и бессвязностью еще резче подчеркивают разрушение старых доктрин. Таким образом, моральное руководство великой протестантской империей оспаривают друг у друга два противника: ультрамонтанское иезуитство с одной стороны и агностический индифферентизм — с другой.

Перемена в политике канцлера; протекционизм. В конце лета 1875 года один старый приятель Бисмарка, Бланкенбург, посетив Варцин, предсказал близкое падение «либеральных бюрократов». Эволюция в мыслях канцлера происходила медленно. Во время продолжительного своего уединения в 1877 году он пришел к определенному выводу, а именно: решился порвать с левой. С этого времени политикой Германии руководили консерваторы; по выражению некоторых историков, на смену правительству вигов пришло правительство тори. Эго сравнение хромает в некоторых отношениях. Перелом в политике Бисмарка отнюдь не означал отказа от основных его принципов; как прежде, так и до конца своей деятельности он не был намерен подчинить себя какой-либо партии; подобно прежним его союзникам, новые должны были покорно принять его иго и соглашались на такие его мероприятия, которые сильнейшим образом затрагивали их, — соглашались потому, что считали Бисмарка — единственным человеком, достаточно сильным для того, чтобы спасти традиции и учреждения прошлого от натиска новых идей. И действительно, вопреки некоторым его поступкам, подлинная цель правления Бисмарка была именно такова. Он никогда не поднимался выше представлений покровительства со стороны абсолютизма, которое он и применял поочередно к различным общественным группам, всегда имея, в сущности, в виду лишь одно — расширение влияния монарха и аристократии.

Проекты Бисмарка возникли из чисто фискальных соображений: он стремился снабдить империю значительными ресурсами, которые избавили бы его от необходимости просить у отдельных немецких государств «матрикулярных взносов» и, наоборот, дали бы ему возможность самому раздавать им субсидии; для этого достаточно было обложить налогом некоторые товары массового потребления, как, например, табак, алкоголь, а главное — товары, которые империя ежегодно покупала за границей на сумму в три с четвертью миллиарда марок и с которых не взималось почти никаких ввозных пошлин. Благодаря этим косвенным налогам, конечным результатом которых являлись государственные монополии и протекционизм, империя действительно оказалась бы свободной от всякой материальной зависимости и являлась бы в глазах населения не надоедливым и вечно клянчащим кредитором, а защитником национального труда. Откуда Бисмарк почерпнул мысли, лежавшие в основе этой теории? Являлась ли она отголоском воззрений протекционистской школы, поборником которой был Фридрих Лист и которая никогда не переставала существовать, особенно в южной Германии? Способствовали ли этому изменению его взглядов основанное в 1876 году «Общество финансовых и экономических реформ» и профессора во главе с Вагнером и Шмоллером, собиравшие молодежь вокруг кафедр политической экономии? Я лично не склонен придавать большого значения этим догматическим влияниям и полагаю, что двумя подлинными вдохновителями Бисмарка были пример Франции, где при Тьере восторжествовали косвенные налоги и протекционизм, и кризис 1873 года [165] . За войной 1870 года последовал период лихорадочной спекуляции: деньги лились рекой, работы было много, число предприятий непрерывно возрастало, учредители их (грюндеры), давшие название всей эпохе, самым наглым образом выставляли напоказ свою роскошь. Пробуждение было внезапным и жестоким. В 1873 году вихрь банкротств смел эти скороспелые или дутые предприятия и оставил одни. развалины; этот разгром затронул все классы: закрывались фабрики, разоренные английской конкуренцией; земледельцы, закабаленные ростовщиками, жаловались на усиленный ввоз хлеба из Америки и России. Бисмарк, сам крупный земельный собственник и националист, склонен был выслушивать людей, обвинявших либералов в том, что они пожертвовали благосостоянием страны ради спорных принципов. Товарищи Бисмарка по кабинету, не так легко менявшие свои воззрения, продолжали держаться фритредерства; он удалил одного за другим Дельбрюка, Кампгаузена, Ахенбаха, заменив их Гофманом, Майбахом, Путкаммером. В 1880 году эта перекройка министерства была наконец закончена; она стоила Бисмарку трех лет усилий, зато никогда у него не было столь Покладистых сотрудников, вполне разделявших его воззрения. В этот период его влияние на императора уже не умалялось ничьим соперничеством. Вильгельму было 83 года; чувство долга не позволяло ему относиться небрежно к политическим вопросам, но, довольный тем направлением, какого держалось правительство, он удовлетворялся общим надзором и предоставлял канцлеру свободу действий. Роон только что скончался (1879); Эдвин фон Мантейфель управлял Эльзасом (1880); императрица сложила оружие; канцлер укротил или истомил последних своих врагов.

Среди всеобщей покорности попытки парламентской левой проявить независимость вызвали сильное возмущение. Эта партия по своей фритредерской традиции, а главное — по нежеланию отказаться от своих прав в финансовой области, являвшихся последней и слабой гарантией ее влияния, отнеслась чрезвычайно холодно к новой программе. В 1877 году она отклонила покровительственные пошлины на железо, а один из ее вождей, Беннигсен, поставил условием своего вступления в министерство отказ от проекта обложения табака. Канцлер резко отверг эти требования; на выборах 1878 года национал-либералы лишились четвертой части своих мест; вслед за этим они разделились на две группы <1880), из которых одна пошла на буксире за канцлером; другая, во главе с Ласкером, по крайней мере спасла честь своего знамени, а затем затерялась среди прогрессистов, совместно с которыми она и образовала новую либеральную партию, так называемую свободомыслящую (Freisinnige Раг, 1884). Даже после этого раскола рейхстаг решительно отверг некоторые мероприятия, которым Бисмарк придавал самое большое значение: табачную и винную монополию. Однако благодаря поддержке различных консервативных групп он провел налоги на табак, керосин, кофе, добился покровительственных пошлин на железо и зерновой хлеб и выкупа в казну железных дорог. Если правда, что протекционизм имел некоторые благие последствия и что, в частности, ему следует приписать развитие металлургической промышленности, зато он сильно обострил противоречия интересов и, выдвинув на первый план эгоистические стремления отдельных классов, дезорганизовал партии и внес в политическую борьбу элемент величайшей путаницы.

Бисмарка извиняли или оправдывали тем, что он намеревался введением протекционизма облагодетельствовать весь народ. В монополиях он рассчитывал найти средства, необходимые ему для осуществления тех реформ, которые наравне с исключительными законами, как ему казалось, должны были помочь ему остановить успехи социалистической пропаганды.

Социал-демократия. В течение десяти лет со смерти Лассаля (1864), до конгресса в Готе (май 1875 г.) [166] , рост социалистической партии задерживался внутренней борьбой, происходившей между посредственными учениками красноречивого агитатора и приверженцами Карла Маркса; Готская программа еще представляла собой компромисс, в котором интернационализм прикрыт был неясными формулами, а к проектам обобществления орудий производства примешивалась идея кооперативов, создаваемых государством. Как бы то ни было, конгресс объединил всех рабочих, сочувствовавших идее радикального преобразования общества, в «немецкую социал-демократическую рабочую партию», резко отмежевавшуюся и от националистов и от анархистов.

Еще долгое время в партию вступали лишь немногие; это объяснялось разгулом шовинизма, страхом, внушенным Парижской Коммуной, тем, что Либкнехт и Бебель мужественно выразили протест против войны и присоединения Эльзаса. Но буржуазия как бы поставила себе задачей доказать справедливость нападок коллективистов на капиталистический строй. Бешеный ажиотаж, вызывавший негодование, неслыханно быстрое возникновение крупных состояний, продажность совести, подкуп прессы — все это служило благодарнейшей темой агитаторам, которых рабочие слушали тем охотнее, что'прилив французских миллиардов (контрибуции) взвинтил цены на съестные припасы и этим ухудшил существование рабочих. Стачки, посредством которых рабочие требовали своей доли в военной добыче, поддерживали постоянное волнение. Затем они испытали на себе последствия краха 1873 года. Число голосов, поданных за социалистов, упавшее в 1871 году до 100 000, в 1874 году снова поднялось до 350 000. С этого времени к ним стали присоединяться радикалы, которым надоела нерешительность национал-либералов и прогрессистов. Бисмарк относился к социал-демократам с той упорной ненавистью, которая составляла как бы основную черту его характера; ненависть эта была тем более непримирима, что здесь к безотчетному чувству примешивался и некоторый расчет. Спасение порядка, собственности, религии — какой великолепный предлог к примирению с консерваторами и к прикрытию своего отступления перед Римом! Однако схватка с церковью оставила у Бисмарка болезненное воспоминание и смутное чувство, что нельзя во всех случаях действовать только силой; от разговоров с Лассалем, от личных воспоминаний о царствовании Наполеона III у него сохранилось неясное представление о возможности союза абсолютной монархии с рабочим классом. Все это как нельзя лучше совмещалось с традициями Гогенцоллернов, нередко выказывавших, подобно всем монархам, желание защищать бедных от притеснений богачей, и даже с привычками поместных дворян, чрезвычайно гордившихся опекой, осуществляемой ими над своими вассалами [167] . Наконец, в Бисмарке все еще был жив человек прошлого — крупный земельный собственник, который терпеть не мог бюргеров и промышленников и не прочь был причинить им кое-какие неприятности; впрочем, социалистическая программа содержит не одну статью, которую без особого труда можно истолковать как восстановление прошлого [168] . 11 мая 1878 года психически расстроенный жестяник Гедель стрелял в императора, но промахнулся; несколько недель спустя, 2 июня, некий Нобилинг тяжело ранил Вильгельма I. Некоторое время опасались за его жизнь. Ни Гедель, ни Нобилинг не были социалистами, но реакция, нимало не задумываясь, использовала эти печальные инциденты. Канцлер как раз был недоволен успехами социалистов во время выборов, в частности — избранием Газенклевера в Берлине (1877). Он предложил закон против социалистов, принятый рейхстагом 19 октября 1878 года; закон этот получал продление все на новые и новые сроки и действовал во все время управления Бисмарка (он был отменен канцлером Каприви в 1890 году) [169] .

Этот закон означал полную отмену права собраний и союзов, полный произвол министров по отношению ко всем социалистам и ко всем тем, кого угодно было считать таковыми. В Берлине за один месяц сорок человек были подвергнуты заключению; за год закрыто было 240 союзов, запрещено 500 печатных произведений; все вожди партии подверглись преследованию, тюремному заключению, изгнанию; началось господство террора с обычными его спутниками: гнусными доносами, скандальными процессами, клеветническими показаниями, вздорной провокацией, противозаконными приговорами. Преследования усилились после открытия Нидервальдского памятника; во время этого торжества лишь случайность помешала взрыву адской машины, которая должна была уничтожить немецких государей (1884) [170] .

Бисмарку понадобилось довольно много времени на выработку второй части его программы защиты общества. Хотя он еще в 1872 году объявил в Итценплитце, что требования рабочих оправданы огромными изменениями, происшедшими в области науки и промышленности, однако с полной определенностью он изложил свои взгляды на этот вопрос, устами императора, лишь в тронной речи 17 ноября 1881 года: «В феврале месяце, — говорилось в ней, — мы выразили вам свое убеждение, что исцеления общественных зол следует добиваться не только путем подавления крайностей социал-демократии, но что следует также стремиться к повышению благосостояния рабочих. Каковы же лучшие средства для этого? Определить их — одна из труднейших задач, но и одна из существенных обязанностей всякой общественности, покоящейся на основах нравственной жизни и христианства. Прочно опираясь на реальные силы национальной ^кизни, Сплачивая их в корпоративные объединения, покровительствуемые и поощряемые государством, мы рассчитываем выполнить задачу, которую государственная власть одна не в силах осуществить. Впрочем, даже и этим путем мы достигнем цели, только затратив значительные средства». Программа весьма замечательная по своей точности; в ней ясно выражены как смелость мысли канцлера, так и ее пределы. Между социалистами, ссылавшимися на права рабочего, и министром, исходившим из принципа обязанностей христианского государства, никоим образом не могло устайовиться прочное согласие. Социальное законодательство новой Германской империи выразилось тремя крупными законами о страховании на случай болезни (закон 15 июня 1883 г.), увечья (закон 6 июля 1884 г.), старости и неспособности к труду (закон 22 июня 1889 г.); естественным их дополнением был бы закон о страховании на случай безработицы, и Бисмарк, не раз торжественно признававший право на труд [171] , понимал это; но он отложил этот закон из боязни натолкнуться на непреоборимое противодействие. Социальные законы, первую мысль о которых, быть может, подал крупный заводчик-металлург Штумм, были подготовлены тайными советниками Ломаном, Бедикером, Гампом, президентом имперской канцелярии Гофманом и особенно фон Бёттихером, который увлекся предпринятой работой, даже расширил ее рамки после падения Бисмарка, следил за тем, чтобы правила применялись в точности, и, не страшась жалоб промышленных кругов, сумел целым рядом регламентов на деле обеспечить рабочему государственную защиту в мастерской. Нетрудно вышучивать оригинальность этих законодателей, часто черпавших основные идеи своих проектов в истории старой французской монархии и в частности в регламентах Кольбера [172] ; легко также отмечать недостатки этих мероприятий, часто плохо согласованных, неясных, неполных, потребовавших неоднократных переделок. Несмотря на все это, заставить капиталистическое общество пойти на такие жертвы было делом далеко не заурядным; нельзя также отрицать того, что материальные последствия этих мероприятий были благотворны и способствовали смягчению нужды среди рабочих, в то же время отнюдь не вызвав того разорения промышленности, какое пророчили некоторые представители политической экономии. Наконец, не станем забывать и того, что ответственность за многие несовершенства и пробелы, которые не без основания ставят в упрек социальным законам канцлера, падает не на Бисмарка, а на рейхстаг, который из трусости и эгоизма отступал перед слишком радикальными его предложениями — в последовательном ряде сессий.

Упорство, с которым даже наиболее послушное парламентское большинство защищало свои позиции, и та неохота, с которой оно шло на частичные уступки, окончательно убедили социал-демократов, что с их стороны было бы безумием ожидать от капиталистического общества серьезного улучшения участи рабочих. Того, кто так жестоко бичевал их одной рукой и гладил другой, они считали просто ловким тактиком, который с целью упрочить власть консерваторов пытался подкупить рабочих, уделяя им скудную долю из протекционистской добычи. Полагать, что они отказались от сделки потому, что предложенная им плата была слишком ничтожна, значило бы неверно их понять и недооценить их значение. В социал-демократической программе была доля идеализма, к которому Бисмарк относился с таким презрением: они добивались не одного лишь материального освобождения рабочего, а политического и морального раскрепощения народа. На все заигрывания они давали один ответ: поп possumus [173] . Результаты кампании, веденной с таким напряжением с 1878 по 1890 год, были совершенно противоположны тому, чего ожидал Бисмарк. Избавившись от массы посредственных своих последователей, социалисты, подобно первым христианам, сплотились и усвоили более высокое представление о своей роли: мысль о той миссии, какую они выполняли, и выпадавшие на их долю страдания поднимали их над обычным уровнем политических партий. Их собрания были воспрещены; в Бреславле и Гамбурге (1880), в Лейпциге (1881), во Франкфурте (1886), в Штеттине (1887) объявлено было осадное положение; главные вожди их — Либкнехт, Бебель, Фольмар — сидели в тюрьме. Тогда социал-демократы стали устраивать съезды за границей — в Идене (1880), Копенгагене (1883) и Сен-Галлене (1887); их газета Социал-демократ (Der Sozial-Demokrat), выходившая в Мюнхене, несмотря на строгий полицейский надзор, пользовалась влиянием. Они все более и более удалялись от традиций Лассаля. В Эрфуртской программе, в 1891 году заменившей Готскую, уже нет более речи о кооперативных товариществах, основываемых при поддержке государства; нет больше упоминаний о желез-' ном законе заработной платы, в свое время являвшемся ценным средством пропаганды. С этого времени программа Маркса принимается без оговорок, интернационализм берет верх и до известной степени осуществляется во всемирных рабочих конгрессах и в рабочем празднике 1 Мая. Никогда социал-демократия не была исполнена такой пламенной энергии и никогда она не относилась к империи с такой враждой, как в момент ухода Бисмарка.