Чтение онлайн

Такие умонастроения были для правительства особенно опасны. Правительство поняло это после покушения 17 февраля. Несколько дней спустя под председательством императора состоялось совещание генерал-губернаторов; харьковский генерал-губернатор Лорис-Меликов высказался на нем за такой образ правления, который, продолжая полностью борьбу с революционерами, удовлетворил бы до некоторой степени желания общества. Его красноречие убедило императора. 24 февраля Лорис-Меликов был назначен председателем Верховной распорядительной комиссии с почти неограниченными полномочиями; фактически он стал в России диктатором.

Управление Лорис-Меликова (1880–1881). Этот диктатор даже не был русским по национальности. По происхождению армянин, Лорис-Меликов сделал свою карьеру в кавказской армии благодаря неоспоримым военным талантам, а также, несомненно, благодаря восточной своей гибкости. Он впервые выдвинулся во время пресловутой чумы в Ветлянке — эпидемии, возникшей в нездоровых местностях по нижней Волге и заставившей одно время трепетать Россию и даже Европу. В целях приостановки и прекращения эпидемии ему были даны неограниченные полномочия, и действительно ему удалось за несколько недель покончить с опасностью. Будучи назначен позднее главнокомандующим армии, действовавшей ь Закавказье, он победил Мухтар-пашу, взял Каре и Эрзерум. Назначенный в августе 1879 года харьковским генерал-губернатором, он сумел, действуя энергично, все же проявить умеренность в пользовании властью и, единственный из всех генерал-губернаторов, не был включен в число сановников, приговоренных «Исполнительным комитетом» к смерти.

Теперь Лорис-Меликову предстояло проделать па пользу всей России то, что он делал в Харькове: задача трудная на таком обширном поприще, да еще при наличии зависти, вызванной необычайным возвышением «армянина». Первые его шаги были удачны. Сначала он избежал покушения, совершенного против него Млодецким, молодым евреем из Минска, которого он сам задержал и предал военно-полевому суду, приговорившему его к смертной казни; приговор был приведен в исполнение в двадцать четыре часа. В достаточной мере проявив свою энергию, Лорис-Меликов мог вернуть из Сибири многих ссыльных и открыл двери университетов множеству студентов, исключенных по ничтожным поводам или без всякого повода. Затем он очень демонстративно «упразднил» пресловутое «Третье отделение», ненавистную тайную полицию, из-за которой пролилось столько слез; в действительности же он только изменил название этого учреждения. Наконец он довел свою популярность до предела тем, что в августе сам отказался от чрезвычайных полномочий и удовольствовался более скромным званием министра внутренних дел, что, впрочем, нисколько не умалило его власти.

Оставляя в стороне эти мелкие уловки, нужно признать, что политика Лорис-Меликова была по-своему разумной: она успокаивала умы, благодаря ей на некоторое время покушения прекратились. Но именно этот успех и завел Лорис-Меликова в тупик: из наступившего успокоения общество заключило, что пришло время коренных преобразований. Лорис-Меликов был популярен, потому что его считали либералом, склонным положить в России начало конституционной эре. Стоило только иллюзиям рассеяться, и оказалось бы, что положение в точности таково, каким оно было после 17 февраля. А между тем Лорис-Меликсв не был русским Лафайетом, да и едва ли желал им быть.

В отношении конституции, как и в отношении полиции, вся политика Лорис-Меликова заключалась в том, чтобы сохранять внешнее приличие и внушить интеллигенции, что он что-то ей даровал, тогда как на самом деле он сохранил прерогативы императора в неприкосновенности. Поставленный в безвыходное положение тревожным ожиданием общества, он представил императору в начале 1881 года проект верховной комиссии, образованной из высших сановников империи и некоторого числа представителей земства. «Да ведь вы предлагаете мне созвать собрание нотаблей!», будто бы воскликнул Александр II, читая этот проект. В действительности дело шло даже не о собрании нотаблей; новая комиссия, где малочисленные представители народа, притом выбранные не прямым путем, неизбежно растворились бы среди чиновников, могла бы иметь значение только постольку, поскольку это было бы желательно правительству. Быть может, уверенность в этом повлияла на решение Александра II, или же, обессиленный, впавший в безразличие, весь поглощенный радостями недавнего морганатического брака, царь уступил единственному желанию — стремлению к миру и спокойствию [209] ? Как бы то ни было, после сильных колебаний он принял проект Лорис-Меликова.

За несколько дней до числа, назначенного для его обнародования, полиция напала на след нового заговора. Один из членов «Исполнительного комитета», Желябов, был арестован 27 февраля 1881 года; предстояли и другие аресты. В ожидании их Лорис-Меликов умолял императора не выезжать из Зимнего дворца. Однако 1 марта 1881 года, как раз после того как указ, даровавший России конституцию [210] , был подписан и отправлен в типографию, с тем чтобы на следующий день быть опубликованным, Александр II отправился на развод караула. На обратном пути, около трех часов, на Екатерининском канале, под его карету была брошена бомба, убившая и ранившая казаков его конвоя и нескольких прохожих. Император, оставшийся целым и невредимым, остановился, чтобы поговорить с ранеными, но в этот самый момент ему была брошена под ноги вторая бомба. Он упал, смертельно раненный. Перенесенный во дворец, он в тот же день умер, не произнеся ни слова.

Первые дни царствования. Новому императору было тридцать шесть лет. Второй сын Александра II и, следовательно, предназначенный стать главнокомандующим или генерал-адмиралом, он сделался наследником престола только в 1865 году, после смерти своего старшего брата Николая. Через несколько месяцев он женился на невесте своего покойного брата, датской принцессе Дагмаре, и с тех пор жил вблизи трона, не играя заметной роли до Турецкой войны, во время которой он командовал армией, действовавшей на Янтре. Он был известен обществу тем, что с честью выполнил на войне свои обязанности, известен своими личными и семейными добродетелями, прямотой, интересом к трудам по истории России, а более всего — отвращением, которое он выказывал некоторым приближенным к Александру II лицам [211] . Можно было предположить, что его правление будет более национальным, подлинно русским, менее нерешительным, чем правление его отца. Будет ли оно более либерально? Это было крайне сомнительно. Новый государь, воспитанный теоретиком самодержавия Победоносцевым, по справедливости считался мало расположенным к западным идеям.

Вначале, однако, казалось, что он намерен уважать решения, принятые Александром II накануне его смерти. «Не изменяйте ничего в повелениях моего отца, — сказал он Лорис-Меликову, — они будут его завещанием». Но спустя несколько часов их опубликование было отсрочено; принялись обсуждать их, совещаться. Из многих мест получались советы, рекомендовавшие осторожность, и наиболее реакционными были советы французских республиканцев [212] . В Петербурге 19 (7) марта на собрании высших сановников под председательством самого царя Лорис-Меликов, а за ним и большинство других министров высказались за принятие проекта, уже одобренного Александром II; бывший царский наставник Победоносцев, ставший обер-прокурором святейшего синода, почти один [213] держался противоположного мнения; Лорис-Меликов считал, что дело выиграно. Но спустя несколько дней, 29 апреля 1881 года, императорский указ, составленный, повидимому, Победоносцевым, возвестил России волю императора сохранить во всей полноте самодержавную власть, унаследованную им от предков. Тогда — небывалая в России вещь! — разразился министерский кризис: Лорис-Меликов подал в отставку, его примеру вскоре последовали министр финансов Абаза и военный — Милютин.

Конечно, можно сожалеть о неудаче реформы, которая, давая интеллигенции кое-какие гарантии, в то же время недорого стоила бы правительству; мы видели, как скромен был проект Лорис-Меликова. Но, с другой стороны, нельзя забывать, что момент для конституционной реформы был мало благоприятный. Непосредственно после убийства Александра II всякая либеральная уступка имела бы вид капитуляции; префект парижской полиции Андриё, подходя к вопросу со своей точки зрения, ответил тем, кто спрашивал его мнения, что уступать или делать вид, что уступают в чем бы то ни было, значило бы умножить силу и требования террористической партии. Возникало тогда и другое соображение: «созрел» ли русский народ для конституционного режима? На деле извлечь пользу, мол, из этого режима могли бы только интеллигенция, дворянство, чиновничество; при конституционном режиме нацией правила бы олигархия. А в России уже неоднократно делались опыты олигархического правления, и эти опыты всегда оканчивались плачевно. То же самое — говорили приверженцы самодержавия — случилось бы и с реформой Лорис-Меликова. Лучше было избавить Россию от бесполезных треволнений, сразу стать на почву самодержавия — ведь все равно пришлось бы к нему вернуться — и ограничить свои усилия «более тщательным выбором людей, упрощением и улучшением органов управления».

За несколько месяцев, последовавших за императорским манифестом, весь состав высших правительственных чиновников был обновлен. Мы уже говорили, что три министра подали в отставку, — их не пытались удержать; другие министры были уволены. Деятели либерального периода царствования Александра II, например, бывший его министр внутренних дел граф Валуев, принуждены были отказаться от всех своих должностей [214] . Чистка коснулась даже некоторых великих князей. Новыми лозунгами администрации были «честность и бережливость». Было упразднено наместничество на Кавказе и много придворных должностей. В то же время делами стали управлять новые чиновники. Генерал Игнатьев, бывший носол в Константинополе, глава славянофильской партии, занял пост министра внутренних дел; генерал Ванновский, начальник штаба цесаревича в Болгарии, был назначен военным министром; граф Д. А. Толстой вернулся в министерство народного просвещения, которым он уже управлял при Александре II [215] ; Бунге, бывший профессор политической экономии, был поставлен во главе финансов; граф Воронцов-Дашков стал министром двора и т. д. Победоносцев, по прежнему обер-прокурор святейшего синода, стал самым влиятельным лицом в новом правительстве.

Состав министров почти не менялся до конца царствования Александра III. В июне 1882 года генерал Игнатьев подал в отставку, после того как Александр III отказал ему в министерстве иностранных дел и отдал его Гирсу, так как престарелый князь Горчаков фактически уже несколько лет не управлял им. Тогда граф Толстой занял пост министра внутренних дел, предоставив министерство народного просвещения графу Делянову [216] . Вышнеградский немного позднее заменил Бунге. Но, несмотря на эту перемену лиц, внутренняя политика России оставалась неизменной: на первом плане в ней стояла борьба против революционных или просто либеральных идей, на втором — руссификация «инородцев», подвластных русской империи.