Чтение онлайн

Эта армия, сплачивающаяся вокруг, непримиримых вождей, росла с угрожающей быстротой. Каждые выборы отмечали собой успех революционной партии: в начале преследования, когда растерянность и испуг еще не были преодолены, партия собирает всего 310 000 голосов (1881) [174] ; в 1884 году она привлекает их уже 550 000, в 1887 году — 750 000 [175] , в 1890 году число их переходит за 1 400 000, а в 1898 году достигает почти 1 800 000. Успехи эти облегчаются, а отчасти и объясняются проникновением социалистической идеи за пределы рабочего класса. Произведения Бебеля, Евгения Рихтера [176] и Шеффле, чья Сущность социализма имела огромный успех, с жадностью читались всеми классами. Так называемые штекер-социалисты, более или менее последовательные ученики Родбертуса и Марло, завладели университетами; вокруг Шмоллера, Брентано и Кнаппа создаются семинарии по разработке социальных вопросов, и монографии, вышедшие из этих семинарий и безусловно занимающие видное место среди наиболее выдающихся произведений новейшей историографии, способствуют распространению интереса и склонности к изучению социальных вопросов в самых различных классах общества. Поток, влекущий молодое поколение к социализму, пастолько мощен, что консерваторы, бессильные бороться с ним, ищут средства использовать его в своих видах: антисемитизм пастора Штёккера является карикатурой на социализм; такие мошенники, как Гаммерштейн, одно время заведывавший Крестовой газетой, пытаются приспособить доктрины социализма к своей программе. Кажется, что Германия, наложившая такой глубокий отпечаток на XIX век, стремится увенчать его окончательным торжеством — в политической и экономической области — того учения об органичности, которое она провозгласила устами Гердера и Гёте в противовес механистической теории энциклопедистов: атомистическому либерализму она противопоставляет социальную солидарность [177] .

Парламентская борьба. Это распространение социалистических теорий в известном смысле облегчило парламентские успехи канцлера. Под давлением новых интересов и вследствие выступления на арену общественной жизни таких классов, которые долгое время принимали в ней лишь косвенное и как бы случайное участие, рамки прежних партий расшатались; их программы, слишком узкие, уже не отвечали современным нуждам; их традиции уже не соответствовали реальным условиям жизни. Теснимые неумолимыми противниками, либералы и прогрессисты в борьбе своей с канцлером действовали уже без прежней уверенности, их пыл угас. Оппозиция теряла силы в тот самый момент, когда могучий защитник монархии черпал новую энергию в том милостивом благоволении, какое проявлял к нему его повелитель. «Если мы станем теперь на лучшую дорогу, — сказал император после покушения Нобилинга, — то я не буду жалеть о своей ране». Немного позднее он выразил канцлеру величайшее одобрение за ту отвагу, с которой Бисмарк «воткнул палку в осиное гнездо» революционеров и «схватил быка за рога. За это родина благословит вас!» Бисмарк очень живо чувствовал удовлетворение, которого не знал до этих пор, удовлетворение, доставляемое тем, что он видел вокруг себя только верных сотрудников и преданное содействие. Если ему и случалось еще жаловаться на несправедливость оппозиции, то в его словах уже не было прежней горечи; то было настроение, какое бывает у победителя вечером после выигранной битвы, и вялые попытки противников повторить свои нападения только поддерживали его пыл, не отражаясь серьезно на его бодрой старости.

Выборы 1878 года дали неустойчивое большинство: либералы, умудренные неудачами, главным образом заботились о том, как бы не раздражить канцлера; они вотировали ему его таможенные тарифы, септеннат, установили по его требованию контингент армии на мирное время в 427 000 человек (1880). А канцлер вызывал их недовольство своими заигрываниями с центром; смущал их социалистическими теориями, которые провозглашал с парламентской трибуны; говорил о продлении срока законодательных полномочий, чем было бы ослаблено влияние депутатов, так как их связи с страной сделались бы менее тесными; собирался ввести двухгодичный бюджет.

В 1881 году либералам путем энергичных усилий удалось отвоевать у консерваторов влияние, приобретенное последними в 1878 году. Прогрессисты, которых было прежде 25, вернулись в новую палату в числе 60; вместе с национал-либералами и «союзом свободомыслящих» они располагали более чем 150 голосами. Этим открывалась новая эра конфликта, правда, проявлявшегося в несколько смягченной форме, что объяснялось, разумеется, не умеренностью канцлера, — никогда он не афишировал более вызывающе своего презрения к представительным собраниям, никогда так охотно не выставлял напоказ своей грубости военного человека [178] , — а малодушием самого собрания. Эти «мятежники» уже побывали под ярмом, и вспышки мужества у них длились недолго; за собой они чувствовали нацию колеблющуюся, терзаемую противоречивыми стремлениями, нацию, плохо понимавшую своих представителей и покидавшую их в решительные минуты. Миллионы приветствий со всех концов страны, посланные Бисмарку, когда он праздновал в 1885 году семидесятилетие своего рождения, были как бы выражением порицания, которое народ бросал в лицо своим независимым представителям. Германская конституция готова была превратиться в какой-то режим плебисцитов, выражающих чувство преданности канцлеру. Либералы, которым никак не удавалось вернуть себе большинство в палате, вынуждены были искать поддержки у ненадежных союзников, преследовавших лишь свои личные интересы и в решительный момент покидавших либеральную партию; эти компромиссы только дискредитировали либералов в общественном мнении, ставившем им в упрек чисто отрицательный характер их оппозиции. Самые выдающиеся вожди их сходили со сцены: в 1884 году умер Ласкер, в 1883 году сложил свои депутатские полномочия Беннигсен; саркастический талант блестящего лидера свободомыслящих Евгения Рихтера, который, будучи большим знатоком финансовых вопросов, доставлял Бисмарку много неприятных минут, приходился не по душе людям робким, обвинявшим его в том, что он без всякой пользы раздражает правительство. В последней из крупных парламентских битв, которой отмечено правление Бисмарка, в 1887 году, по поводу возобновления военного септенната, поведение оппозиции не принесло ей никакой славы, настолько она оказалась нерешительной, нетвердой в своих убеждениях, смиренной. После того как рейхстаг, в наказание за проявленную им относительную независимость, был распущен, национал-либералы и консерваторы всех оттенков сговорились поддерживать только кандидатов, согласных принять военный закон; это был так называемый черный картель (das schwarze Kartell). С этих пор 220 покорных депутатов следовали указаниям правительства, приняли увеличение военных контингентов, продлили срок действия закона против социалистов, увеличили с трех до пяти лет длительность законодательных полномочий. Это было равносильно полному крушению либеральных идей. Молодое поколение, казалось, не сознавало более ценности тех парламентских учреждений, которыми так увлекались его отцы. Казалось, факты оправдали точность расчетов Бисмарка, в 1866 году согласившегося на всеобщее избирательное право с тайной мыслью, что народные массы окажутся более податливыми, чем прусские цензовые избиратели. Однако под вопросом было: не надоест ли когда-нибудь этим избирателям, до поры до времени столь ко всему безразличным, их добровольное рабство? Под вопросом оставалось также:, не имела ли слишком полная победа канцлера дурных последствий для политической и нравственной жизни страны? Всякое развитие конституционной жизни приостановилось, и существование народа с этого времени зиждилось не на учреждениях, а на людях. Бисмарк — и это главный упрек, который ему можно сделать, — никогда не тревожился за судьбу своего наследия. Исчезнув, он оставил за собой, кроме групп, прямо враждебных его режиму, ожесточенных и дисциплинированных его суровостью, лишь разрозненные осколки партий, без всяких корней в народе; эти партии, прирученные и утратившие сплоченность, не были способны ни поддерживать власть, ни сдерживать ее.*С другой стороны, справедливость требует признать, что он до последнего часа проявлял живое понимание народных желаний. Великое его искусство, в котором расчет играл лишь небольшую роль, заключалось в том, что он умел заставлять своих противников упорствовать в защите лишенных содержания форм и доводить до абсурда свою роль теоретиков. До самого конца он остался тем великим реалистом, каким был в начале своей деятельности, необычайно верно улавливавшим течения, еще не проявившиеся во всей силе; благодаря ему монархия избегла окостенения, осталась в соприкосновении с живыми силами народа и удостоилась руководить народом, потому что сама шла за ним [179] . В этой почти неистощимой способности к превращению и обновлению единственными признаками старости у Бисмарка являлись некоторое уменьшение пыла и внутренней убежденности, меньшая широта размаха и четкость. Все это стало бы гораздо более ясным, если бы мы имели возможность подробнее рассмотреть здесь колониальную политику канцлера и внешнюю историю Германии в течение последних лет его правления.

Колонии. Тройственный союз. Когда в 1871 году некоторые коммерсанты упрашивали Бисмарка потребовать от Франции предоставления Германии французских факторий в Индии и Кохинхине, Бисмарк презрительно отстранил их.

«У меня нет колониальных притязаний», повторял он еще в течение многих лет. В готовности, с которой он поощрял стремление французских государственных деятелей обосноваться в Тунисе и Тонкине, была доля сарказма по отношению к этим людям, распылявшим свои силы в дальних предприятиях вместо того, чтобы сосредоточить свое внимание на восточной границе. В 1878 году Германия приобрела угольную станцию на Ялуите (на Маршальских островах), но в следующем году она упустила случай установить свое господство на островах Самоа. Банкротство гамбургского торгового дома Годфруа грозило повлечь за собой переход обширных плантаций, устроенных этой фирмой на островах Самоа, к Барингу, иными словами — к Англии. Учреждено было немецкое общество морской торговли с целью купить эти плантации; общество ходатайствовало перед рейхстагом о правительственной гарантии и получило отказ. Бисмарк в первый момент отнесся к делу равнодушно, но затруднения, возникшие для Германии на островах Самоа из совместного с Англией и Соединенными Штатами владения ими, привлекли его внимание, и с этих пор он стал ближе следить за деятельностью обоих колониальных обществ: Немецкого колониального союза (1882) и Общества немецкой колонизации (1884), которые в 1887 году слились и превратились в Немецкое колониальное общество (Deutsche Kolonial-Gesellschaft), имевшее 331 отделение, 32 000 членов и Газету колоний (Kolonial-Zeitung), выпускавшуюся в 40 000 экземпляров. Эти общества указывали на необходимость открыть новые рынки сбыта для немецкой промышленности, обеспечить ее торговому флоту гавани для стоянок и снабжения припасами, принять участие в деле распространения цивилизации и религиозной пропаганды, к чему обязывала Европу ее более высокая культура; но больше всего шуму эти общества поднимали по поводу тех двух глубоких ран, вследствие которых немецкий народ ежегодно лишался такого огромного количества и материальных богатств и людей: ежегодно приходилось покупать за границей на миллиард марок колониальных продуктов, и тысячи эмигрантов покидали родину, навсегда обосновываясь на латинских (южноамериканских) или английских территориях. Мало-помалу эти аргументы подействовали на Бисмарка. Если он не руководил общественным мнением по этому вопросу, то отдался во власть его. Докладная записка от мая 1881 года показывает, что в это время Бисмарк уже не так противился колониальной экспансии. Действуя в духе своей протекционистской эволюции, он предложил целый ряд мер, направленных к развитию немецкой торговли: учреждение крупных пароходных компаний, предоставление различных льгот колониальным предприятиям, а также молодым людям, намеревавшимся поселиться в колониях. В одном отношении, впрочем, он остался верен своей неприязни к колониальным делам: он отвергал всякое непосредственное вмешательство государства — осторожность несколько наивная и притом, как вскоре доказали факты, тщетная.

Придирки со стороны Англии пробудили в Бисмарке дух противоречия: без особого энтузиазма, но неизменно обнаруживая твердость, он не отказывал в своем покровительстве ни одному из смелых авантюристов, захватывавших для Германии владения в Африке и в Океании.

В 1884 году Бисмарк отправил немецкому консулу в Капштадте знаменитую телеграмму с приказом объявить Англии, что Людерицланд находится под немецким покровительством [180] . В то же время внимание Германии обратилось на Океанию. Новогвинейская компания направила экспедицию на этот огромный остров — Новую Гвинею — и на соседний архипелаг (1884); в следующем году германские власти официально вступили во владение Маршальскими островами и захватили Каролинские острова, причем Испания вспомнила о своих правах на эти острова только тогда, когда их у нее уже стали оспаривать. Европа взволновалась. Канцлер обратился к арбитражу папы, и ему не пришлось в этом раскаяться: Лев XIII признал суверенитет Испании, но вместе с тем предоставил Германии морскую гавань в архипелаге и широкие коммерческие льготы. Этого Бисмарку было достаточно для подготовки дальнейшего: 12 февраля 1889 года Испания продала ему за 25 миллионов песет Каролинские и Марианские острова. Таким образом, во всех важнейших пунктах земного шара Бисмарк подготовлял будущее, прокладывал новые пути. В последующие годы руководители немецкой колонизации проявляли больший размах в своих честолюбивых замыслах, добивались более громких успехов, но, быть может, несколько скептическое благоразумие старого канцлера и его медлительность более соответствовали высшим интересам страны, чем грандиозные проекты мировой политики (Weltpolitik) конца XIX века.

Уступая настояниям сторонников колониальной экспансии и не всегда находя в себе силу бороться с увлечениями, иной раз заводившими его дальше, чем он намерен был идти, канцлер, однако, всегда подчинял свои отдаленные приобретения своим интересам в Европе: он был убежден в том, что колонии должны служить плодотворным отвлечением и способствовать расширению влияния, а отнюдь не поглощать все помыслы нации; можно, в случае необходимости, слегка замарать руки, — важно только, чтобы они были развязаны. Более осторожная, чем Франция, — разумеется, потому, что самое географическое положение представляло меньше соблазнов, — Германия до своего окончательного территориального объединения никогда не увлекалась мечтами насчет океана; она сделала свои гавани как бы экстерриториальными, чтобы не, приходилось защищать их и в ущерб армии заботиться о содержании флота. Бисмарку казалось, что близко время, когда сами обстоятельства укажут новую политику и когда Франция явится для Германии полезной союзницей против Англии; он не думал, что старые распри окончательно забыты по обе стороны Вогезских гор; если после 1875 года он и отказался от всяких наступательных планов против Франции, то все еще не слишком доверял благоразумию французов. После 1878 года, как и до этого времени, он прежде всего стремился держать Францию в одиночестве или, по крайней мере, препятствовать тому, чтобы заключаемые ею союзы принимали угрожающий характер.

Чтобы обезопасить себя от России, не прощавшей Бисмарку его измены (на Берлинском конгрессе), он теснее сблизился с Австрией (союз 7 октября 1879 г.). Вильгельм I, плохо уяснявший себе причины этого поворота в политике и преувеличивавший его значение, испугался. Это была последняя размолвка между старым императором и его канцлером. Бисмарк убедил Вильгельма, что Германии выгодно покровительствовать Австрии и, вдобавок, что это — ее долг. Он умело использовал в качестве аргумента немецкое единство, нарушенное с 1866 года и до некоторой степени восстановленное этим союзом. Больше всего он старался уверить императора в лояльности своих намерений; у него, говорил он, нет никаких враждебных замыслов насчет России, он только желает показать ей, что свободен в выборе своих союзников и никого не боится. Он был искренен, хотя говорил довольно резким языком и иногда проявлял раздражение. Придавая немецкой политике новую ориентацию, он не хотел, однако, порывать с прошлым. Когда после смерти Виктора-Эммануила (1878) и занятия Туниса Францией король Гумберт примкнул к германско-австрийскому союзу, одной из главных забот канцлера было успокоить Россию, и он заключил с нею «перестраховку».

Одновременно поддерживать отношения тесной дружбы и сердечного согласия с двумя народами, враждебными друг другу по своим интересам и соперничающими в своих притязаниях, — предприятие довольно рискованное. Бисмарку эта политика удавалась до переворота в Болгарии; в болгарском деле он соблюдал притворную, нарочитую корректность, провозгласил духовную гегемонию России над Болгарией, энергично выступил против немецких свободомыслящих и ультра-монтанов, которые были враждебны царю. Петербургский кабинет не придал веры его заявлениям, и славянофилы возобновили кампанию против него. Действуя довольно бестактно, Бисмарк, посредством одного из тех опасных парламентских маневров, от которых его должна была бы излечить неудача 1876 года, оказал услугу их сокровенным замыслам. Чтобы преодолеть сопротивление рейхстага, в сущности только и ждавшего давления со стороны, Бисмарк воззвал к шовинизму и сумел пробудить чувство ярой ненависти к другим народам; военные кредиты были приняты огромным большинством (11 марта 1887 г.), но страсти с обеих сторон разгорелись настолько, что мир висел на волоске (инцидент с Шнебеле [181] ).

Падение генерала Буланже (май 1887 г.) имело следствием некоторое улучшение отношений с Францией. Но враги Бисмарка без труда находили поводы обличать его неразборчивость в средствах; царь продолжал относиться. к нему с недоверием. В ответ на угрозы русской печати канцлер опубликовал союзный договор между Австрией и Германией (3 февраля 1888 г.) и предложил парламенту ряд мероприятий, имевших целью дополнить военную организацию империи; создан был запас второй очереди (Landwehr), в котором солдаты должны были состоять до 39 лет; в ополчении (Landsturm) они числились теперь до 45 лет.

Во время прений Бисмарк произнес свою знаменитую речь (6 февраля 1888 г.), являющуюся как бы политическим его завещанием. Указав на то, что Германия благодаря этим мероприятиям получит силы, необходимые для отражения двойного нападения — на западной и на восточной границе, — он заявил: «Те самые вооружения, которых мы от вас требуем, вынуждают нас вести миролюбивую политику. Это утверждение похоже на парадокс — и, однако, оно справедливо. С такой машиной, какую представляет собой немецкая армия, не предпринимают наступательной войны. В настоящее время возможна только такая война, которая была бы одобрена всеми, кто должен принять в ней участие, иначе говоря — всем народом, война, которая велась бы с таким же воодушевлением, как война 1870 года, когда нам был брошен наглый вызов. О, в таком случае в один миг поднялась бы вся Германия, от Рейна до Мемеля, подобно взрыву порохового. погреба; страна ощетинилась бы штыками, и горе безумцу, который дерзнул бы помериться с этой тевтонской яростью. Я посоветовал бы также другим народам отказаться от их системы угроз; мы, немцы, боимся бога, но, кроме него, мы во всем мире никого не боимся» [182] .