Чтение онлайн

В истории министерства Гогенлоэ первые годы — до 1897 — образуют как бы введение; лишь с 1S97 года партии вступили в решительную борьбу, и законы о стачках, о борьбе с безнравственностью, о развитии флота и о сооружении канала между Эльбой и Рейном привели к ожесточенной борьбе противоречивых интересов и страстей.

Закон против попыток к низвержению существующего порядка (Umsturzvorlage) отстаивали так плохо, что можно было спросить себя, не искали ли в нем его инициаторы просто-орудия против Каприви; затем, когда закон был отвергнут рейхстагом (11 мая 1895 г.), они пришли в негодование и, словно назло большинству, участили процессы об оскорблении величества, стали запрещать собрания, закрывать кружки. Император с каждым днем все более удалялся от благородного человеколюбия, побудившего его (в марте 1890 г.) созвать международную конференцию по рабочему вопросу; он устранил от управления военным министерством Бронсарта фон Шеллендорфа за то, что тот в своем проекте реформы военного уложения принял во внимание пожелания общества, и заменил его генерал-лейтенантом фон Гослером, которого считали вполне преданным чистейшим феодальным традициям. Из центра реакция распространилась на другие германские государства: на Саксонию, где из страха перед социалистами, занимавшими в ландтаге 14 мест из 82, введена была прусская избирательная система; на Баварию, где министерство вступило в союз с ультрамонтанами и обеспечило их торжество на выборах. Чтобы преодолеть последнее сопротивление, аграрии и феодалы прибегли к весьма сомнительным приемам, на которые во время процессов фон Лютцова и майора Тауша был пролит яркий свет. Они много выиграли, когда в 1897 году Микель одержал новую победу и стал вице-президентом прусского совета министров.

Положение Германии к 1897 году было довольно сложное. Ее могущество как великой державы нисколько не было поколеблено, ничто ему не угрожало. Со времени удаления генерала Вальдерзее, которого обвиняли в руссофобстве, отношения между Берлином и Петербургом снова сделались более сердечными. Австрия и Италия по прежнему были верны союзу, Франция образумилась, Англия проявляла податливость; процветание финансов было неоспоримо, а бюджетные излишки позволяли министрам без затруднении расставаться с новыми проектами косвенных налогов, упорно отвергаемыми рейхстагом [186] . В 1896 году (1 июля) был принят гражданский кодекс, который должен был вступить в силу с 1 января 1900 года и скрепить политическое единство Германии единством юридическим. В следующем году (7 апреля 1897. г.) рейхстаг принял коммерческий кодекс. Разве удачное завершение этих обширных начинаний не являлось лучшим доказательством усиления духа единства и патриотизма? Новым звеном германского единства, а в то же время и залогом дальнейших успехов явился также и канал, соединивший Немецкое море с Балтийским. 20 июня 1895 года его торжественно открыл сам германский император, окруженный почти всеми немецкими государями и сопровождаемый блестящим кортежем европейских флотов, в котором участвовали даже французские суда. Сенсационная телеграмма, которой император Вильгельм, на время остановив этим вторжение англичан, приветствовал президента Крюгера по поводу победы буров при Крюгерсдорпе (2 января 1896 г.), вызвала энтузиазм всей Германии. Договор 6 марта 1898 года с Китаем, признавшим за Германией своего рода протекторат над Шаньдунем и аренду на 99 лет бухты Цзяочжоу и прилегающих территорий, в частности полуострова Цинь. Тао, открывал обширнейшие перспективы для немецкой торговли. Однако, несмотря на все это, умы охвачены были смутным беспокойством: не было уверенности в завтрашнем дне, а борьба партий становилась все более ожесточенной и вызывала тревогу.

Выборы 1898 года дали довольно неопределенный результат, и либералы сыграли на них довольно жалкую роль. В палате они оказались в очень затруднительном положении: им приходилось благодарить правительство, снисходительной жалости которого почти все они были обязаны своим переизбранием, в то же время они вполне определенно сознавали, что их робость выводила избирателей из терпения. Они приняли еще реформу военного кодекса, хотя она и казалась им далеко недостаточной. После недолгих возражений они даже дали свое согласие на новое увеличение военного контингента, которым император ответил на созванную Россией мирную конференцию. Однако долготерпение народа с течением времени истощалось. Так называемый каторжный закон (Zuchthausvor lage), устанавливавший драконовские меры против союзов, вызвал негодование не у одних только социалистов; закон Гейнце (lex Heimtze) возмутил всю интеллигенцию. Под предлогом улучшения общественной нравственности этот закон дал бы возможность более или менее открыто подвергать цензуре все произведения литературы и искусства. Как в 1892 и 1895 годах законами о школьном надзоре и о мерах против попыток к свержению существующего строя, так и теперь коалиция католической и протестантской реакции снова угрожала самым драгоценным традициям германской мысли. И снова, в третий уже раз, либерализму, столь ослабленному и утратившему бодрость, удалось отразить нападение. «Союз имени Гёте» объединил в общем усилии знаменитейших людей из всех областей умственной деятельности. Социалисты явились очень умелыми защитниками положившей начало величию нации свободы мнений и в противовес коалиции консерваторов и центра прибегли. к обструкции: закон был взят обратно (апрель 1900 г.). Закон о новом увеличении флота встретил не более благоприятный прием.

В пруссном ландтаге правительство имело так же мало успеха, как и в рейхстаге, с той лишь разницей, что в ландтаге противниками правительства выступили консерваторы. Император придавал большое значение сооружению канала, которым предполагалось соединить Рейн с Эльбой, иначе говоря — западные провинции империи с восточными. Этот проект затрагивал и карман и принципы консерваторов. Вдобавок их ввела в заблуждение двусмысленная тактика Микеля: он защищал предложения правительства настолько вяло, что большинство задавало себе вопрос, действительно ли желания императора на этот счет так определенны, как это утверждали. К тому же предстояла жаркая схватка по вопросу о возобновлении торговых договоров. Аграрии увлеклись: им захотелось поупражняться во фрондерстве, показать министерству свою энергию — они отвергли проекты значительным большинством. Газеты писали о «парламентской Иене».

Таким образом, получилось чрезвычайно запутанное положение. Правительство, разбитое в рейхстаге прогрессистами, в прусском ландтаге потерпело поражение от консерваторов, ставивших ему в упрек относительный либерализм em политики; а что гораздо серьезнее — причину этих поражений приходилось искать прежде всего в непоследовательности и нерешительности самого правительства, в честолюбивых или коварных замыслах некоторых из его членов. При таких методах действия нравственный уровень политических деятелей понижался, они переставали пользоваться доверием. В парламенте не существовало прочного большинства; партии, программы которых сильно устарели, беспорядочно метались из стороны в сторону. Администрация была заполнена людьми, давно уже изжившими себя. Общественное мнение было непостоянно и свидетельствовало о сильной нервозности. Государственными делами управлял почти восьмидесятилетний старец, не пользовавшийся подлинным авторитетом, довольствовавшийся применением случайных средств, которые, правда, отдаляли кризис, но ценою последующего обострения его. Не в меру увлекающийся и непостоянный император, соблазняемый резко противоречившими друг другу химерами, был не в силах противостоять коварным советам. Страна тревожно бродила в потемках и с беспокойством задавала себе вопрос — не окажется ли она в один прекрасный день в руках военной и феодальной камарильи.

Германия в 1900 году. Все это ежедневно на все лады повторялось в передовой печати, и для всех этих жалоб несомненно имелись веские основания: Германия в самом деле переживала довольно серьезный конституционный кризис. Но было бы нелепо придавать этим жалобам трагический характер и говорить — как это нередко делается — об упадке или бессилии.

Во-первых и прежде всего, все эти инциденты, приобретавшие в глазах французов такое огромное значение только потому, что происходили в непосредственном соседстве с Францией, нисколько не угрожали единству Германии. Это единство утвердилось окончательно — во всяком случае, в той степени, в какой можно говорить об окончательности в делах человеческих; утвердилось потому, что оно являлось результатом долгих усилий и настойчивых стремлений, естественным завершением долгого исторического прошлого; потому, что оно было освящено блестящими победами; потому, что оно дало Германии те два наиболее существенных блага, к которым стремятся все народы: могущество и богатство. В книгах часто говорят о партиях, враждебных империи, называя при этом прежде всего католиков и социалистов. Эти рассуждения наивны. Даже допуская мысль, что вожди «этих партий действительно непримиримы, не приходится сомневаться в том, что огромное большинство избирателей ни минуты не стало бы колебаться, если бы ему пришлось сделать выбор между их программами и Германией.

Каковы были основные чувства той огромной массы, которая под меняющейся оболочкой партийных группировок составляла подлинную сущность нации? Пангерманская лига, возникшая в 1886 году и заметно усилившаяся в 1894 году, зорко следила за возможностью раздела Австрии; она не имела большого влияния на народные массы, а влияние лиги мира было еще и того меньше. Тяготы военной службы, несомненно весьма значительные, принимались безропотно. Социалисты внесли в свою программу замену постоянной армии милицией, но едва ли можно усмотреть в этом что-либо, кроме чисто платонической демонстрации. В этой области общественное мнение проявило, пожалуй, меньше смелости, чем специалисты, и предложение сократить срок военной службы до двух лет было внесено правительством вопреки либералам. Долговременное пребывание у власти, до глубокой старости, Вильгельма I и Бисмарка создало традицию — сохранять существующее. В этих пределах монарх всегда мог быть уверен в полной поддержке со стороны своих народов. Едва ли даже стоило бы большого труда разбудить дремавшие в ту пору дикие страсти. Военная партия была могущественна, официозная печать отлично вышколена, а дипломатии всегда легко удавалось в нужный момент сыграть на национальном чувстве; как ни злоупотреблял Бисмарк призывами к шовинизму, страна в общем всегда откликалась на них. Поэтому, хотя почти беспримерный в истории Европы по своей длительности период мира несколько успокоил общественное мнение, будущее все же было туманно, и единственными гарантиями мира являлись, с одной стороны, уверенность в ожесточенном сопротивлении, которым была бы встречена малейшая попытка его нарушить, а с другой — воззрения императора. Ведь, в конце концов, никто не знал, в чем он усмотрит свой долг.

Все эти обстоятельства были причиной того интереса, с которым вся Европа следила за эволюцией внутренней политики Германии, хотя, по общему правилу, современные промышленные демократии прежде всего боятся внешних осложнений [187] .

Немецкие политические партии делились на четыре главные группы: протестантская правая (консерваторы, имперская партия, аграрии, антисемиты) насчитывала в рейхстаге около 100 голосов; она вербовалась главным образом в восточных областях Пруссии, в Мекленбурге и Саксонии; ее органами являлись Крестовая газета (Kreuzzeitung) — крайняя правая— и Почта (Post) — умеренная правая; она господствовала в прусском ландтаге, где она почти сама по себе уже составляла большинство. Католическая правая, или центр, имела приверженцев в Баварии, Вестфалии и особенно в при-рейнских областях; ее газета Германия пользовалась значительным влиянием; Народный союз (Volksverein), являвшийся как бы ядром ее, насчитывал около 200 000 членов; поддерживаемый в большинстве случаев 14 депутатами-поляками и большинством эльзасцев, центр в последние два десятилетия XIX века занимал господствующее положение в парламентской жизни Германии. Либералы, начиная с национал-либералов, послушно шедших на поводу у правительства, и вплоть до близкой к социалистам немецкой народной партии, располагали также сотней голосов, но они имели лишь небольшое значение как для правительства, так и в глазах населения. Дробясь на пять или шесть групп, без всякой связи и программы, они почти на каждых выборах теряли некоторое число мандатов. Их упадок шел на пользу главным образом социалистам. На выборах 1898 года социалисты выставили своих кандидатов в 396 округах, т. е. во всех, за исключением Менненского округа; в первом туре они получили 32 мандата, а, кроме того, в 101 округе их кандидатам предстояла перебаллотировка [188] . Если они в конце концов получили лишь 56 мандатов, то это произошло потому, что против них сплотились все остальные партии, напуганные первыми успехами социалистов, а главным образом потому, что распределение избирательных округов, остававшееся неизменным со времени предыдущих выборов и не считавшееся с перемещением населения, являлось неблагоприятным для них; социалистических избирателей в 1871 году было 124 000, в 1893 году — 1 800 000, к самому концу века их оказалось 2 120 000 [189] ; число их сторонников в сельских местностях росло очень быстро. Количество голосов, поданных за социалистов в городах, в общем числе социалистических избирателей запало с 52 процентов ниже 30 процентов.

Однако по мере привлечения более значительных масс избирателей, единство партии, по видимому, ослабевало. Либкнехт умер. Бебель и Каутский — пророки чистого марксизма [190] — оказались лицом к лицу с оппортунистами, такими, как вождь баварских социалистов Фольмар, богатый берлинский фабрикант Зингер, Шенланк, Бернштейн и другие. На партийных съездах во Франкфурте (1894), Галле (1896), Гамбурге умеренные добились во всяком случае некоторой свободы действий, и во время выборов 1898 года в Пруссии они примкнули к либеральной буржуазии, чтобы сломить могущество юнкерской партии.

Констатируемое наряду с непрекращающимися успехами социалистов пробуждение индивидуализма представляет собой явление любопытное, но лишенное непосредственного значения. Ницше — изумительный художник; поэзия и вдохновенность его творений, наконец его трагическая судьба — все это снискало ему среди молодежи и женщин восторженных последователей, но малочисленных и мало пригодных к пропаганде его учения.

Если социализм в Германии распространился быстрее, чем где бы то ни было, то произошло это, несомненно, по той причине, что немецкая конституция отводила слишком значительное место личной власти (монарха), побуждая таким образом всех, кто считал, что право руководить своими судьбами принадлежит только самому народу, переходить на сторону радикальной оппозиции. Другой причиной являлось то обстоятельство, что нигде развитие промышленности не совершалось так быстро и так бурно, как в Германии. Экономический рост Германии за последнюю четверть XIX века поистине изумителен; его довольно метко сравнивали с наступлением русской весны, долго задерживаемой морозом и внезапно прорывающейся под действием первых жарких лучей. Увеличение богатств выразилось в значительном развитии строительства, небывалом росте городов (в Берлине в конце XIX века было два с лишним миллиона жителей; более чем в тридцати городах число жителей превосходит сто тысяч), в необычайно быстром распространении новейшего технического оборудования.

Усидчивость, методичность и дисциплинированность — качества, создавшие политическую и экономическую мощь Германии, — обеспечили ей выдающуюся роль в работе европейской научной мысли; лучи Рентгена и противодифтерийная сыворотка Беринга по справедливости должны занять место среди важнейших открытий века. В области литературы и искусства значение Германии не столь велико; ее художники: Ленбах, Уде, Либерман и Макс Клингер — мы называем лишь самые известные имена — не внесли в живопись ничего оригинального; среди писателей Зудерман и даже Гергарт Гауптман своей громкой славой обязаны в немалой степени той необычайной посредственности, которая в эту эпоху являлась характерной для немецкой литературы и драматургии. Утешением в этом временном упадке для Германии являлся Байрейт: открытый там в 1876 году театр сделался одним из важнейших очагов современной мысли. Начать столетие с Гёте и закончить его Вагнером — этого вполне достаточно, чтобы удовлетворить самые высокие притязания.