Чтение онлайн

Среди присутствующих было заметно некоторое движение, как в очереди. Часто открывалась входная дверь, из нее кто-нибудь выходил, а в нее тут же кто-нибудь входил. Мы пристроились на одной из скамей, к нам тут же подскочила соседка, и, стреляя глазами, завела с нашей хозяйкой какой-то бесконечный разговор на деревенские вечные темы. Я сразу перестал понимать, о чем они говорят. В это время гармонист встрепенулся, тряхнул седой головой, растянул меха гармони, и стало заметно, что он изрядно пьян. Он заиграл что-то излишне веселое, и это было так же неуместно, как на похоронах. Однако, вполне могло случиться, что какая-нибудь стареющая девушка выскочит в круг, закричит "И-и-и-эх! и пустится в пляс, и мне, почему-то, не хотелось этого. Ничего подобного не произошло, гармонист поиграл немного и скуксился, безвольно опустив руки.

Судя по всему, торговец временем хорошо знал свое дело и был весьма проворен - в избе дольше, чем на две минуты никто не задерживался. Совсем скоро туда вошла Прасковья Ильинична, и соседка, сдерживаемая ее монументальным присутствием, принялась за нас всерьез. Девушки вокруг гармониста бросали на нее завистливые взгляды.

– А чего это такие молодые и красивые в наших краях делают? И чего это вы к Парашке прибились? Шли бы ко мне, у меня работы невпроворот, и еда есть, а ночлег какой - ух! И забор поправить, и крышу перекрыть, и погреб выкопать. Парашка вас, небось, на сеновале уложит, с нее станется. А вы, небось, давно на простынях не спали, подушки не нюхали. Худые какие, как смертушка, доходяги совсем. Парашка баба прижимистая, она вас досыта не накормит, ступайте ко мне... Меня Настасьей кличут, я вдовствую давно уж....

Она трещала без умолку, а я с интересом наблюдал за Витамином. В начале речи он приободрился, набрал воздуху в грудь, расправил плечи, но постепенно, видя, что вставить словечко ему не удастся, выпустил воздух, ссутулился и стал поглядывать вокруг с тоской.

Между тем начало темнеть, вечер плавно переходил в ночь. На небе радостно вылуплялись звезды.

Соседка еще что-то трещала, мы молчали, понимая, что она - существо самодостаточное, и наши ответы ей вовсе не нужны. Более того, мы начали даже перешептываться. Наконец появилась Прасковья Ильинична, на лице которой было написано горькое разочарование. Витамин искоса взглянул на нее, встал.

– Ну, не поминайте лихом, - он подмигнул и скрылся за дверью.

– Ну, что там, что там?
– набросилась на Прасковью Ильиничну Настасья.

– Дык... это...
– растерянно произнесла наша хозяйка.
– Я че-то не поняла...

– Вот и я тоже, - затараторила Настасья.
– Ниче не поняла - кто, откуда и зачем. Я ему говорю...

– Да погоди ты!
– с досадой остановила ее Прасковья.

Она хотела что-то сказать, вздохнула, задержала воздух, но потом махнула рукой. Гармонист, словно по сигналу, опять встрепенулся, грянул какой-то военный марш, причем вид у него был такой, будто во время паузы он принял на грудь еще граммов двести. И опять гармонь не завела никого. Старик поиграл, поиграл, причем марш постепенно превращался в протяжную мелодию, плюнул и отвернулся. В это время появился Витамин с лицом человека, которому сквозь замочную скважину показали десяток голых баб.

– Иди, - Прасковья больно ткнула меня локтем в бок.

В избе было сумрачно и почти пусто. На скамье у противоположной стены сидел инопланетник с лицом, похожим на сваренную в мундире картофелину. Как мне показалось, глаза у него были затянуты кожаной перепонкой. На нем был грубый домотканый балахон. На полу, скрестив ноги по-турецки, сидел мужчина лет тридцати пяти, худой, безволосый, с узким и длинным лицом и совершенно безумными глазами, одетый в такой же балахон, по всей видимости, толмач. Он посмотрел на меня, и моя душа ушла в пятки. Спокойно, сказал я себе, бояться нечего. Мне ли пристало бояться? Я выдержал взгляд.

– Садись, добрый человек, - глухим, будто удар кувалды по земле, голосом произнес толмач.
– Будем знакомы. Меня зовут Борис. Садись, садись. Рацна посмотрит на тебя немного, чтобы составить для тебя узор.

Я поискал глазами, на что сесть, не нашел, сел посреди горницы, также как толмач, скрестив ноги. Инопланетник смотрел на меня несколько томительных секунд, в течение которых что-то шевельнулось во мне - не то страх, которого, как я думал, уже нет в моей душе, не то надежда на чудо. Потом он вытянул руки, обтянутые печеной кожей, и в них оказалась круглая дощечка вроде уменьшенного гончарного круга или крышки от бочонка. В дощечке были выдавлены углубления, в которые торговец начал вставлять разноцветные шарики. Делал он это необычайно быстро, доставая шарики как будто из воздуха. Я заворожено следил за руками, краем глаза заметив, что Борис закрыл свои ненормальные глаза и принялся тихо мычать какую-то неведомую мне мелодию. Наконец все углубления оказались заполненными, инопланетник повернул дощечку вертикально, и ни один шарик не выпал. Круг оказался у меня перед лицом и начал вращаться. Цветные полосы превратились в черные, что-то мелькнуло у меня перед глазами, я отшатнулся.

– Ты что, Михайлов?
– произнес женский голос.
– Сиди спокойно, твоя очередь на укол еще не подошла.

Я поднял голову и увидел женщину в коротком белом халате, открывающим полные бедра, с металлической коробкой от шприцев в руках. Это Маша, медицинская сестра. Ей около сорока лет, но она до сих пор воображает себя вертихвосткой и заигрывает с больными. Я находился в больничной палате. Стены были выкрашены голубой краской, в палате стояло четыре кровати, на которых лежали люди в полосатых пижамах. Все они были плохо выбриты, но на этом их сходство кончалось. Двое на дальних от окна кроватях, помоложе, лет двадцати-двадцати пяти. Напротив меня, у окна, лежал мужчина средних лет. Четвертым был я.

Я вспомнил. Такое было со мной. Меня привезли с аппендицитом, сделали операцию, положили в эту палату, где я тихо сходил с ума от скуки.

– Михайлов!
– раздался голос Маши.
– К тебе жена с сыном.

Если бы моя койка неожиданно провалилась в преисподнюю, а меня тряхнуло током так, что волосы встали дыбом, тогда, возможно, был бы тот же эффект. Боже мой! Я ведь лежал в больнице еще до катастрофы! Ну конечно, конечно! Хочу ли я увидеть жену и сына? Что за вопрос! Превозмогая боль, я поднялся на локтях и с нетерпением ждал, когда дверь отворится, и они войдут... И дверь поехала на петлях, и вместо нее перед глазами зарябили цветные полосы, которые вскоре разорвались, и стало видно, что это шарики торговца временем на крутящемся диске.

Диск остановился и исчез в складках балахона инопланетника. Я сидел и не знал что сказать. По-моему, я не дышал.

– Спасибо тебе, добрый человек, - проговорил Борис.
– Если понравилось, приходи еще. Приноси продукты, какие сможешь.

"Сволочи!" - прокричал я мысленно. "Прервать на таком месте! Да за это убивать надо!"

Но вслух ничего не сказал, поднялся на слабых ногах и медленно пошел к выходу.

– Мы пробудем здесь несколько дней, - провожал меня голос толмача, сухой и бесплотный, словно механический.
– Заходи. И помни, что нет на свете ничего дороже времени.

Я вышел во двор, все так же заполненный людьми. Солнце село уже давно, небо потемнело, будто на него набросили черную вуаль. Луна окрасила двор в оловянные тона. Тут и там проклевывались звезды, делая небо глубже. Гармонист играл что-то залихватское, две разбитные бабенки отплясывали, стуча каблуками в землю и махая платочками. Выражение их лиц было такое, словно они раздумывали над тем, как бы поскорее и без хлопот отдаться кому-нибудь. Настасья, по обыкновению, что-то трещала. Прасковья лузгала семечки и не слушала. Витамин сидел, подперев подбородок рукой, и смотрел куда-то в бесконечность. Настасья взглянула на меня и замерла, оборвав речь на полуслове. Повернули головы и Витамин с Прасковьей. Я подошел, сел, свесил руки между колен.

– Что, что?
– с придыханием спросила Настасья.

Я пожал плечами, сказал, ни на кого не глядя:

– Прасковья Ильинична, ночлег мы заработали?

– Ну.

– Можно пойти спать?

Она поджала губы, поднялась, возвышаясь надо мной как семипалубный пароход, двинулась к воротам. Нехотя встали и мы с Витамином. Я услышал, как одна из молодых женщин произнесла:

– Оне городския, оне на нас ужо и не посмотрят.

Витамин остановился, очнулся от раздумий, вскинул голову: