Чтение онлайн

Но вот в одном бараке, в другом раздается звук сигнальной тру­бы, и тотчас в окошках появляется желтый свет. В продолговатых комнатах с полу поднимаются человеческие фигуры. Снуют мол­ча, раздается лишь хриплый кашель. Лица хмурые, землистые, на них следы тяжелого подземного труда. Мокроты, которые от­харкивают шахтеры, черны, одежда, развешанная для просушки, тоже черна. Такого же цвета одеяла, которые скатывают и склады­вают на циновках, где только что спали. В пространстве, зажатом темными, закопченными стенами, даже тяжелый воздух кажется пропитанным угольной чернотой.

В бараках холодно, но чугунные печурки до вечера не топят – экономят уголь. Сейчас, после непродолжительных туалетных процедур, выполненных словно по принуждению, все спешат в столовую. По полутемному коридору, где устойчиво прижился ту­алетный запах, глухо отдает топот. В столовой тоже холодно. Гру­бо сколоченные столы и скамейки зашарканы угольной пылью. Против каждого из рабочих ставят маленькую порцию рису и ми­сочку пустой похлебки, в которой можно уловить мелкие кусочки морской капусты и капельки жира.

Поток рабочих сквозь метель движется к шахте. Фигурки лю­дей сливаются с холодом, чернотой и делаются ниже, незаметнее. Путь короткий, бараки сколочены на минимальном удалении от работы. Каждый рабочий проходит через небольшое помещение, где получает инструмент, аккумуляторные лампы, и вешает на фанерный щит бирку – номерной знак. Нет чьей-то бирки – вмиг за­мечутся хозяйские ищейки.

Мрачный зев шахты втягивает в себя колонну рабочих вместе с воздухом, нагнетаемым могучими насосами. Шахта представ­ляет собой гигантскую пещеру, вырытую в чреве сопки. Рабочие растекаются по своим участкам, штрекам, забоям, чтобы в строго назначенное время начался производственный процесс. Люди бу­дут целый день горбатиться, истекать потом, натирать мозоли, за­дыхаться в угольной пыли, мучиться усталостью и голодом, что­бы на-гора выдать определенное количество вагонеток, гружен­ных углем. Наполнять эти вагонетки – все равно что наливать воду в бездонный котел. Угольный ручей течет и течет с транспортера, насыпается горкой, потом громоздится горой. Если его своевре­менно не отгружать, он затормозит процесс угледобычи. Поэтому порожняк регулярно подают, и Дю Сан Ен грузит и грузит уголь. Пятый месяц он здесь, уже кое-как втянулся, приспособился, хотя к вечеру все тело ломит. Известны ему и маленькие хитрости. При работе он больше налегает на корпус, тогда руки не так устают. Он знает, когда можно передохнуть, опершись на лопату, когда при­сесть. Надо лишь внимательно присматриваться к действиям по­жилого земляка, чьи движения размеренны и скупы. Остановил­ся старший – втыкай лопату, присел на корточки – садись и сам на груду угля. Но уж если его лопата замелькала чаще – старайся изо всех сил. Опытный рабочий своей спиной, терпевшей немало по­боев, чувствует приближение начальства.

Но сегодня на поверхности непогода, там, видно, отсижива­ются у теплых печек, пьют сакэ – можно сбавить темп. Лопа­ты шуршат по углю тише, грузчики присаживаются почаще. Си­дят молча, словно немые. О чем говорить? Работа и порядки на шахте редко становятся предметом разговоров: неосторожное слово может изломать судьбу, вычеркнуть человека из жизни. О доме? У каждого своя боль и тоска тяжелым комом ворочается в груди. Отсюда бедная, униженная родина кажется доброй ма­терью. Так, лишь зимой замечаешь, что ель зеленая. Только от­сюда ощущаешь, что в родном краю теплее. Там весна светла, цветы ярки. Там так весело порхают ласточки! Среди своих лег­че переносить все невзгоды. Убогая деревня, бывало, одаривала и его улыбкой, когда вместе с ребятишками ходил в новогодние праздники с поздравлениями, кланялся взрослым. Им подноси­ли то каштан, то яблоко. Люди радовались их добрым пожелани­ям: «Пусть будут ваши годы высоки, как горы. Пусть будут ваши блага глубоки, как море...».

Резко звякнула лопата о металлический борт вагонетки. Все вскочили. Из тьмы светили два фонаря, как два глаза. Фонари были сильные и различались количеством ярко-красных полосок: на левом выделялась одна, на правом три. Значит, с мастером по­жаловал сам начальник участка. Под лучами фонарей гладко отпо­лированные рельсы сверкнули кроваво-красным цветом. У каждо­го корейца сжалось сердце. Лопаты замелькали быстрее.

Начальник участка остановился, некоторое время наблюдал. Мастер перед ним стоял, вытянувшись в струнку. Мастер – коре­ец. Поголовная мобилизация японцев в армию, какие-то связи и сверхусердие выдвинули его на такую высоту. Впрочем, на соба­чьи должности корейцев иногда брали, они злее служат.

Вдруг начальник участка размахнулся и ударил мастера два раза в лицо. Урок воспринимается с благодарностью, мастер, не вытираясь, кланяется, тут же подходит к пожилому рабочему и резким ударом в подбородок опрокидывает его на угольную кучу, добавляя несколько пинков ногой. Дю Сан Ен ждет удара, но до­стается совсем молоденькому грузчику, прибывшему в бригаду недавно. У того текут слезы и кровь с разбитой губы. Дальше они долго работают без передышки. Лишь время от времени подходят попеременно к девятилитровому чайнику пить. Дю Сан Ен, ско­сив глаза, замечает, как юноша ополаскивает разбитое лицо.

Наконец рабочий день, который показался сегодня грузчикам дольше и тяжелее обычного, закончился. На улице уже темно, и шахтеры угрюмыми тенями выходят из шахты, едят в столовой ту же чашечку рису, пустую похлебку. Их ждет тот же барак. Дю Сан Ен затапливает чугунную печурку, а когда разгораются коротень­кие чурбаки, кидает в огонь куски мытого угля. Печка очень бы­стро накаляется докрасна, долгожданный теплый воздух наполня­ет комнату. Начинает потрескивать бумага, которой оклеены сте­ны. От грязной сырой одежды, развешанной на веревках, поме­щение наполняется тяжелыми испарениями. К Дю Сан Ену жмет­ся молоденький грузчик, как птенец, выпавший из гнезда в сля­котный день. То ли холод из него выходит и его временами сотря­сает дрожь, то ли страх еще не покинул. Дю Сан Ен берет свою куртку, иголку с нитками, садится рядом с пареньком и накладывает шов на грубую ткань, разорванную сегодня в порыве трудо­вого усердия.

Вполголоса они разговаривают. Дю Сан Ен поясняет своему товарищу по несчастью, что за одежду высчитывают из заработ­ной платы. И за питание высчитывают, за одеяло, за циновку, на которой спят, за поломанный инструмент. Рабочему только раз в месяц комендант приносит конверт с иенами. Конверт надо при­нять с поклоном и не задавать никаких вопросов, даже если твой заработок оказался на этот раз меньше, чем в прошлом месяце. Будь доволен тем, что получил. Дю Сан Ен осторожно учит юно­шу искусству терпеть и работать, работать и терпеть. Жизнь ко­рейского рабочего втиснута в жесткие рамки вот этой казармы. Трудно сказать, изменится ли что-нибудь, даже если закончит­ся срок вербовки. Куда потом пойдешь? Без собственного жи­лья будешь скитаться, как собака, без работы околеешь с голо­ду... Паренька разморило в тепле, голова его никнет. Дю Сан Ен тормошит его и отправляет спать. Сам шурует кочережкой, под­брасывает в печурку куски угля, смотрит на бледный жар, осы­пающийся в поддувало. Жар гаснет, превращается в золу. Каж­дый уголек упадет и погаснет. Так падают и угасают дни Дю Сан Ена на чужбине. Сколько их отпущено? Что ждет его? Кольну­ли, как иголкой, строки песни, занесенной сюда корейцами, ра­ботавшими в Японии: «У всех углекопов едина судьба: нас под­жидают опасность, беда...». Он идет спать на свое место в углу комнаты, ложится под грубое одеяло, поудобнее устраивается на четырехгранном подголовнике, набитом рисовой половой. Еще часа два в комнате будет тепло, потом угли погаснут, холодом потянет изо всех щелей тонкостенного барака. И тогда с особой свирепостью накинутся на измученное тело шахтера многочис­ленные насекомые...

В то же время в поселке Найбути в подземелье работал Че Хак Ен. Его мобилизовали. Это значило, что за попытку уклонения от явки на пункт сбора или побег он объявляется дезертиром. Всем собранным на пароход сначала сказали, что везут на работу в Япо­нию. Но в порту Осака они простояли двое суток, их никуда не выпускали, а перед выходом в море назвали новый пункт назна­чения: Карафуто, порт Отомари. И здесь с выгрузкой задержали на двенадцать часов, в зарешеченные вагоны с охраной посади­ли лишь в полночь. На жиденькой подстилке измученные дальней дорогой они и дремали, скрючившись, до самого приезда в Най­бути. Утром, перед выгрузкой, их встретили представители спе­циальной службы – молчаливые, строгие японцы в форме цвета хаки без каких-либо знаков различия.

Сначала прибывших погнали на медицинский осмотр. Пустая формальность, а выполнялась неукоснительно. Потом выдали форму – рабочий костюм из жесткой брезентовой робы и легкой обуви наподобие кед – дзинатаби. Разместили в казарме, на вто­ром этаже. Широкий проход посредине предназначался для по­строений. За редкими столбами, подпиравшими потолок, находи­лись спальные места. Че Хак Ен получил подголовник и одно оде­яло (предупредили, что на весь срок службы), а постелью оказа­лась годза – тонкая подстилка из рисовой соломы. Он обратил вни­мание, что тут таких казарм три, они образуют полукруг, в центре которого столовая да несколько небольших помещений, предна­значенных, видимо, для японцев. За пределы этого поселения ра­бочий выйти не мог, равно как и нарушить жесткие тиски казар­менного режима.

– Окирэ! Вставай! – в половине пятого раздавалась команда, которая не поднимала только мертвого.

Перед завтраком приказывали построиться. В несколько се­кунд каждый рабочий занимал свое место и замирал. Надзиратели считали поголовно и отправляли в столовую. Считали по выходе из столовой, потом при входе в шахту. При выходе на поверхность считали снова. Считали по головам во время сна.

На завтрак давали порцию каши. Она состояла на одну треть из риса, на две трети из сои. Тут же каждый получал шахтерский обед – бэнто, коробочку с рисом и морковным кружочком посре­дине. Надзиратели следили, чтобы рис не съедали раньше време­ни. Было замечено, что у тех, кто нарушил этот порядок, падала выработка.