Чтение онлайн

В семь утра начиналась работа в забое. Она продолжалась с не­большими перерывами до семи вечера, когда на смену первой пар­тии приходила вторая. Работать с таким напряжением предписы­вали парламентские законы и правительственные постановления военного времени. В самой метрополии оборонные заводы пере­водили своих рабочих на казарменное положение и удлиняли про­должительность рабочего дня до шестнадцати часов.

По выходе на поверхность шахтеру предоставлялась возмож­ность пройти водную процедуру. Смена бросалась в небольшой бассейн с проточной водой. Большинство мылось без мыла, редко кто припасал заранее тоненький кусочек. Вода сразу чернела. Дно бассейна становилось скользким, неприятным. Толкаясь, каждый норовил пробиться поближе к отверстию, откуда поступала те­плая вода, чтобы вымыть лицо.

Итог рабочему дню подводил скудный ужин, и после очередно­го пересчета смена валилась на годзу, отдаваясь на съедение сон­му насекомых.

Этот суровый режим не имел сбоев, перерывов, выходных и праздничных дней, на него не влияли дожди и метели. Праздники значились только на календаре. В жизни шахтеров их не было. Бо­лее того, праздники объявлялись «патриотическими днями», и ад­министрация добивалась выработки выше обычного. Далее сле­довала то неделя «мобилизации национального духа», то неде­ля «помощи фронту». Или шумно развертывалась кампания «по укреплению экономики военного времени». И с каждым днем ра­ботать надо было интенсивнее, угля выдавать больше и больше. При изношенном техническом оборудовании увеличить выработ­ку было трудно, тогда в ход пускались призывы, угрозы, наказа­ния; надсмотрщики, подгоняя, метались хуже цепных псов.

Один раз в месяц рабочий получал конверт, в котором было пять иен. Так платили проходчикам, забойщикам, их подруч­ным, плотникам, откатчикам, ремонтникам, электрикам. Осталь­ную часть заработка, за вычетом за питание, жилье, обмундиро­вание, высылали родным шахтера. Якобы так. Поначалу даже по­требовали, чтобы каждый написал сам или хотя бы назвал свой домашний адрес. Однако никто не знал и не смел спросить, ка­кую часть заработка высчитывали, какую высылали, если высы­лали вообще. Ни один шахтер никаких сведений из дому не полу­чал. Люди жили в полной изоляции, знали лишь, что Япония ведет войну с Америкой. Как развиваются события на фронте, где про­ходит фронт, где союзники, где противники – ни единого слова об этом не говорилось. Беспрестанно внушали одно: Япония – пре­выше и сильнее всех, японский солдат превосходит любого про­тивника, надо лишь напрячь силы, чтобы победить. А что касает­ся противников, врагов, то их находили тут же, в шахтерской мас­се. Врагом объявляли любого, кто допускал малейшую провин­ность. Заболел шахтер – враг, не хочет работать в пользу империи, достал сигарету и тайком выкурил ее – враг, поклонился началь­ству без достаточного усердия – тоже враг. Вечно голодный коре­ец изыскивал возможность достать хоть что-то съестное. Самих шахтеров в поселок не пускали, лишь через кого-то можно было с большим риском приобрести кусок вяленой рыбы или сушеную селедку. Однажды японский надзиратель поймал корейца с полич­ным – тот ел жареный рыбный фарш. Расправа последовала неза­медлительно. Шахтеру скрутили руки назад, затолкали в рот упа­ковку с остатками фарша и выставили у входа в столовую в на­зидание другим: вот он, враг империи, он захотел поесть лучше, чем остальные! Каждый проходивший мимо запоминал выпучен­ные глаза несчастного и тонкую струйку слюны, вытекавшую че­рез отверстие фаршевой упаковки. Чем дольше он стоял, тем ярче окрашивалась слюна в алый цвет.

Сцены подобных издевательств не затмевали ужаса перед тако – тюрьмой, которая была в Найбути. В тако хозяйничала полиция. Поэтому появление полицейского в казарме вызывало всеобщее оцепенение. Взять могли любого без объяснения причин. Выстра­ивали шахтеров в шеренги, полицейский в сопровождении чело­века из спецслужбы и представителей администрации медленно шел вдоль строя. Не слышно было в эти минуты даже дыхания людей. Стучали только шаги. Но вот они затихли – жертва опре­делена.

– Этот! – тыкал пальцем в шахтера полицейский, поворачивал­ся и уходил.

Он даже не считал нужным удостоить взглядом обреченного или оглянуться: идет тот или на месте умер от страха. Что проис­ходило дальше, никто не знал. Видели только потом, что мучени­ков заковывали в цепи по двое, и в этом мучительном тандеме они должны были выполнять самые тяжелые и опасные работы. Били их, за их смерть никто не отвечал. В бездне тако исчезали люди, и никто не помнил случая, чтобы кто-нибудь оттуда вернулся...

Вполне возможно, что найдется читатель, у которого мелькнет мысль о том, будто наши рассказчики несколько сгущают краски. Тогда можно привести страничку из прошлого японских углеко­пов. Герой повести Кисё Никадзато «Шахта в море» Хема чита­ет достоверные документы о прошлом шахтеров, живущих на не­большом острове. «Кусакира заслуженно пользуется дурной сла­вой. Это тюрьма, это совершенно особый мир, со своей властью, своими законами, своей чудовищной системой насилия. Самое тяжкое наказание для углекопов – запрещение переписки с родны­ми и полная изоляция от внешнего мира. Провинившимся не раз­решается даже выходить из барака. Их водят только на работу – в шахту».

«Стоило кому-нибудь из шахтеров нарушить установленные правила, как артельщик вызывал специальных экзекуторов, на­биравшихся из числа отпетых негодяев и хулиганов, и провинив­шегося секли розгами. Если наказуемый пытался сопротивляться, его приговаривали к десятикратному количеству ударов и пороли до потери сознания так, что тело превращалось в сплошное кро­вавое месиво. При особо тяжких проступках применялось наказа­ние, называвшееся «наглядным уроком». Виноватого связывали, подвешивали вниз головой и избивали палками. Остальные шах­теры должны были присутствовать при экзекуции. Нередко такое истязание приводило к смертельному исходу...»

О том, как зарождающийся капитализм превращал жизнь чело­века в ад, сказано в фундаментальном исследовании Джеймса Л. Мак-Клейна «От сёгуната Токугавы в XXI век», изданном в Мо­скве в 2011 году

На начальных этапах индустриализации, пишет исследова­тель, типичным фабричным работником была женщина, занятая в текстильной промышленности. По мере расширения фабрично­го производства вербовщики поставляли на работу незамужних девочек-подростков из крестьянских семей. Документально за­фиксировано, что рабочий день на фабриках длился с рассвета до глубокой ночи, составляя от 13-14 часов до 17 или 18 часов. Рабо­чие помещения были тесными, шумными, душными, воздух на­полнен тончайшими волокнами шелка и хлопка, которые набива­лись в глаза, рты, уши, забивали поры на коже. Мастера-мужчины не сильно отличались по своим повадкам от армейских сержан­тов, медлительных они подгоняли ударами бамбуковых палок. Де­вушки, торопясь, теряли осторожность в работе, их руки и ноги попадали в механизмы станков. К концу столетия утрата пальцев на руках и ногах уже не фиксировалась врачами, поскольку явле­ние это стало обыденным.

Фабричные общежития представляли собой постройки тюрем­ного типа, они были окружены заборами высотой до двух с поло­виной метров, девушек при попытке побега нещадно били. Не­которые компании считали выделение каждой девушке индиви­дуального спального места излишней роскошью. Питание было скудным, его едва ли доставало для молодого организма. Что ка­сается заработка, которым заманивали вербовщики, то он почти весь уходил на многочисленные штрафы. «Работа на фабрике – это работа на каторге», – пели мотальщицы шелка.

Так капиталисты относились к цвету своего народа.

Вполне допускаем, что не со всеми корейцами, завезенными на Карафуто, судьба обошлась так сурово. Случалось слышать мне от людей послевоенного поколения, что семейные корейцы жили при японцах неплохо, заработков хозяина вполне доставало, что­бы прокормить семью. Это уже при советской власти корейские женщины вынуждены были заняться огородничеством, торгов­лей, шитьем.

История сахалинских корейцев ждет глубокого научного ис­следования, только такой труд выявит истину с достаточной глу­биной. Мы же выскажем лишь общее мнение, которое не опровер­гают даже те, кто «хорошо жил»: насильственное переселение ко­рейцев на Карафуто в качестве дешевой рабочей силы было тра­гедией десятков тысяч человек, навсегда оторванных от родного дома. Карафуто стал для них местом каторги, слез, унижений, не­редко даже смерти. Сколько их сюда привезли, где безымянные могилы умерших, погибших, пока неизвестно. Современному чи­тателю, осведомленному о миллионных жертвах, ничего не ска­жет любая цифра. Суть драмы легче понять через конкретную че­ловеческую биографию. Расспросите еще сотню, и они расска­жут одно и то же, точь-в-точь. Будет лишь другое место действия, иные детали обстановки, но жизнь корейца, работавшего в Торо и Найбути, по своей сути не отличалась ничем. Любой из них был песчинкой в море, и волны его обкатывали как угодно. Не случай­но в нашем рассказе на первом плане очутились не Дю Сан Ен, не Че Хак Ен, а порядки, учрежденные на шахте. Они полностью властвовали над человеком.

...Биографии двух молодых корейцев, о которых мы повели речь в самом начале, обрели содержание лишь после того, как они стали зятьями японца Сато. Но период этот укоротили саблями.

Туман поутру.

Вдалеке забивают сваю:

Бам-бам-бам.

Бусон (1716-1783)

Вечером в доме Куриямы Китидзаемон участников дневной расправы над корейцами угощали ужином, который приготовил Такахаси Иоримицу. Такахаси неплохо управлялся самодзи — де­ревянной лопаткой, раскладывая в чашки рис. Сам хозяин подавал разведенный спирт и ключевую воду, чтобы запивать.

Заговорили о войне, о прошлом. Считали, что не все потеряно и сейчас. Вспоминали историю, приводили примеры, когда чудеса спасали японцев. Каждый школьник знает о неудавшемся походе Хубилая, монгольского правителя Китая. Задумал Хубилай прове­сти свое войско по деревянному настилу, проложенному поперек десяти тысяч судов, поставленных в Корейском проливе. Но на­летел божественный ветер – Камикадзе, и гигантский флот поч­ти весь пошел ко дну. Сейчас в Японии десятки тысяч камикад­зе – смертников, готовых разметать вражескую силу. Надо быть таким же бесстрашным, как они, и нога чужеземного завоевателя никогда не ступит на священную землю Японии.