Трагедия господина Морна. Пьесы. Лекции о драме
Шрифт:
Эдмонд.
Вот видишь ли — я мучусь… Мне кажется порой: душа в плену, — рыдающая буря в лабиринте гудящих жил, костей и перепонок. Я жить боюсь. Боюсь я ощущать под пальцами толчки тугие сердца, здесь — за ребром — и здесь, на кисти, — отзвук. И видеть, мыслить я боюсь — опоры нет у меня, зацепки нет. Когда-то я тихо верил в облачного старца, сидящего средь призраков благих. Потом в опустошительные книги качнулся я. Есть книги как пожары… Сгорело все. Я был один. Тянуло пустынной гарью сумрачных сомнений, — и вот, в дыму, ты, Гонвил, появился — большеголовый, тяжкий, напряженный, в пронзительно сверкающих очках, с распоротою жабой на ладони… Ты щипчиками вытащил за узел мои слепые слипшиеся мысли, распутал их, — и страшной простотой мои сомненья заменил… Наука сказала мне: «Вот — мир», — и я увидел ком земляной в пространстве непостижном — червивый ком, вращеньем округленный, тут плесенью, там инеем покрытый{110}… И стала жизнь от этой простоты еще сложней. По ледяной громаде я заскользил. Догадки мировые — все, древние и новые, — о цели, о смысле сущего — все, все исчезли пред выводом твоим неуязвимым: ни цели нет, ни смысла; а меж тем я втайне знал, что есть они!.. Полгода так мучусь я. Бывают, правда, утра прозрачные, восторженно-земные, когда душа моя — подкидыш хилый — от солнца розовеет и смеется и матери неведомой прощает… Но, с темнотой, чудовищный недуг меня опять охватывает, душит: средь ужаса и гула звездной ночи теряюсь я; и страшно мне не только мое непониманье — страшен голос, мне шепчущий, что вот еще усилье и все пойму я… Гонвил, ты любил свою жену?.. Гонвил.
Незвучною любовью, мой друг, незвучной, но глубокой… Что же меня ты спрашиваешь? Эдмонд.
Так. Не знаю… Прости меня… Не надо ведь о мертвых упоминать… О чем мы говорили? Да, — о моем недуге: я боюсь существовать… Недуг необычайный, мучительный, — и признаки его: озноб, тоска и головокруженье. Приводит он к безумию. Лекарство, однако, есть. Совсем простое. Гонвил, решил я умереть. Гонвил.
Похвально. Как же ты умереть желаешь? Эдмонд.
Дай мне яду. Гонвил.
Ты шутишь? Эдмонд.
Там, вон там, в стене, на полке, за черной занавеской — знаю, знаю,— стоят, блестят наполненные склянки, как разноцветные оконца — в вечность… Гонвил.
…Иль в пустоту. Но стой, Эдмонд, послушай, — кого-нибудь ведь любишь ты на свете? Иль, может быть, любовью ты обманут? Эдмонд.
Ах, Гонвил, знаешь сам!.. Друзья мои дивятся все и надо мной смеются, как, может быть, цветущие каштаны над траурным смеются кипарисом. Гонвил.
Но в будущем… Как знать? На перекрестке… нечаянно… Есть у тебя приятель, поэт: пусть скажет он тебе, как сладко над женщиной задумчивой склоняться, мечтать, лежать с ней рядом, — где-нибудь в Венеции, когда в ночное небо скользит канал серебряною рябью и, осторожно, черный гриф гондолы проходит по лицу луны… Эдмонд.
Да, — правда, в Италии бывал ты, и оттуда привез… Гонвил.
…жену… Эдмонд.
Нет, — сказочные смерти, играющие в полых самоцветах… Я, Гонвил, жду… Но что же ты так смотришь, гигантский лоб наморщив? Гонвил, — жду я, ответь же мне! Скорее! Гонвил.
Вот беспечный! Ведь до того, как друга отравлять, мне нужно взвесить кое-что, — не правда ль? Эдмонд.
Но мы ведь выше дружбы — и одно с тобою чтим: стремленье голой мысли… А! Просветлел… Ну что же? Гонвил.
Хорошо, согласен я, согласен… Но поставлю условие: ты должен будешь выпить вот здесь, при мне. Хочу я росчерк смерти заметить на твоем лице. Сам знаешь, каков твой друг: он, как пытливый Плиний, смотреть бы мог в разорванную язву Везувия{111}, пока бы, вытекая, гной огненный шипел и наступал… Эдмонд.
Изволь… Но только… Гонвил.
Или ты боишься, что свяжут смерть твою со смертью… Стеллы? Эдмонд.
Нет, — о тебе я думал. Вот что! Дай мне чернил, бумаги. Проще будет. (Пишет.)
Слышишь, перо скрипит, как будто по листу гуляет смерть костлявая…Гонвил.
Однако! Ты весел… Эдмонд.
Да… Ведь я свою свободу подписываю… Вот… Я кончил. Гонвил, прочти. Гонвил.
(читает про себя)
«Я умираю — яд — сам взял — сам выпил…» Так.Эдмонд.
Теперь давай; готов я… Гонвил.
Не вправе я удерживать тебя. Вот — пузырек. Он налит зноем сизым, как утро флорентийское… Тут старый и верный яд. В четырнадцатом веке его совали герцогам горячим и пухлым старцам в бархате лиловом. Ложись сюда. Так. Вытянись. Он сладок и действует мгновенно, как любовь. Эдмонд.
Спасибо, друг мой… Жил я тихо, просто а вот не вынес страха бытия… Спасаюсь я в неведомую область.{112} Давай же мне; скорей… Гонвил.
Эдмонд, послушай, — быть может, есть какая-нибудь тайна, которую желал бы ты до смерти… Эдмонд.
Я тороплюсь… Не мучь меня… Гонвил.
Так пей же!{113} Эдмонд.
Прощай. Потом плащом меня накроешь. ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ
Та же комната. Прошло всего несколько мгновений.
Эдмонд.
Смерть… Это — смерть. Вот это — смерть… Поделиться с друзьями: