Чтение онлайн

— Давайте остановимся на коллегах. У меня и так достаточно проблем с моим настоящим отцом.

— Верно, давай на этом и остановимся. О, дерьмо, уже столько времени? — говорит он, глядя на цифровые часы над духовкой.

— Да, я знаю, довольно поздно, — я останавливаюсь. — Подождите секунду. Вы только что сказали «дерьмо»?

— Упс, — он прикрывает пальцами ухмылку, и его глаза округляются.

— Я уже оказываю плохое влияние?

Он смеется.

— Нет, не волнуйся. У меня всегда был грязный язык.

Мою кожу покалывает.

— Священник с грязным языком?

— О, Эмили, я обещаю, отец Роберт и я совсем не похожи на священников, к которым ты привыкла.

Я думаю, он говорит это беззаботно, словно они просто два молодых парня, которые держатся непринужденно, но я чувствую намек на флирт в его голосе, будто он готов показать мне, насколько он другой. Нет, абсолютно нет. Я качаю головой и иду к коридору из кухни.

— Что ж, спокойной ночи, Отец Лоран.

— Сладких снов, Эмили, — кричит он мне вслед.

Он никак не может знать, от чего я проснулась, но, чёрт возьми, такое чувство, что он читает меня лучше, чем Библию.

Лоран

Лоран

— И это, друзья мои, пример того, насколько велика любовь нашего Бога к нам. Мы недостойны Его милости, и всё же раз за разом Он смывает наши грехи Своей кровью, — говорит Роберт, закрывая кожаный блокнот на кафедре.

Я сижу на деревянном стуле на сцене рядом с ним. Мы по очереди читаем проповеди. На одной неделе — Роберт, на следующей — я. Это нетипичный порядок, но когда приход нанял нас много лет назад, они подумали, что это будет хорошим способом помочь нам освоиться в наших ролях. Оказалось, что пастве нравится смена стилей нашей подачи и наличие двух священников вместо одного. Никто не просил кого-то из нас перейти в другую церковь или уйти в отставку, и мы с Робертом не жалуемся — особенно я.

Я мог бы смотреть, как Роберт говорит, до конца своих дней — как его темные глаза сужаются, фокусируясь на невидимой точке в задней части зала, как его сильная и изящная рука сжимает заметки, как его профиль освещается огнями сцены. Однако всякий раз, когда настает моя очередь говорить, я наслаждаюсь знанием того, что Роберт сидит там, где сейчас я, — наблюдает за мной, и иногда мне нравится представлять, что те же мысли, что и у меня, проносятся у него в голове при виде меня.

— А теперь давайте встанем и споем «Боже славный, мы Тебя восхваляем».

Прихожане шумно поднимаются на ноги, вырывая меня из моего транса. Девяносто процентов наших прихожан — овдовевшие женщины старше шестидесяти. Мы слышим шепотки на ежемесячных общих трапезах; они здесь по одной-единственной причине, и вовсе не для того, чтобы делиться секретами вязания. Неважно, что мы обручены с Богом и ровесники некоторых из их внуков — этим женщинам нравятся их молодые мужские «конфетки для глаз». Я их не виню. Чёрт, они здесь по той же причине, что и я.

Я встаю, громко распевая ноты, которые мог бы спеть и во сне, не сводя глаз с Роберта. Он закрывает глаза, словно голос паствы заключает его в неземные объятия.

Он настоящий, в отличие от меня, который большую часть времени притворяется. Он всегда был таким. В семинарии я благоговел перед ним, даже больше, чем сейчас. У него не было вопросов — только ответы. Казалось, Бог говорил с ним, как со своим самым близким доверенным лицом. Сначала я ревновал. Почему он, а не я? Но я быстро понял, что ревность здесь ни при чем. Я не хотел быть им. Я просто хотел его, всего его целиком.

Я пошел в семинарию, чтобы найти свою цель. Жизнь всегда была веселой — всегда легкой, но чего-то не хватало. Мой дядя был священником, и моя семья говорила о нем с величайшим почтением. Мне было девятнадцать, и у меня не было ориентиров. Я думал, что буду валять дурака в семинарии и выясню, есть ли у католической церкви все ответы, о которых они всегда заявляют. Это было похоже на то, как Эмили описывала вчера вечером — попытка найти свою цель. Я был потерян, так же как она, искал что-то, и боже, я это нашел. Если бы я только знал, что Бог, привлекший мое внимание, всколыхнет во мне больше, чем я мог себе представить.

С целибатом на самом деле проблем не было. В ранние годы у меня было достаточно кисок, и они меня всегда разочаровывали. Это было так бессмысленно, так быстро, в этом начисто отсутствовало что-то важное. Те несколько ночей с Робертом, только с моей рукой, его тяжелым дыханием и моим воображением, дали мне больше, чем любой из моих предыдущих сексуальных опытов. Конечно, чего-то не хватало, всегда чего-то не хватает.

Песня заканчивается, и я вырываю себя из своих мыслей. Мне нужно вернуться в свою комнату и позаботиться о себе перед обедом. Я благодарю Бога ежедневно за мою сильную руку и здоровое воображение. Священникам не положено дрочить, я знаю, но у меня более свободная трактовка Библии. Зачем Богу давать мне эти потребности, если я не должен их реализовывать? Не то чтобы это кому-то вредило. Иногда, когда я наяриваю себе и в голове всплывает лицо Роберта, кажется, будто сам Бог послал мне это.

Я удовлетворяю себя не так часто, как хотел бы. Стены тонкие. Но я не смог сдержаться после разговора с Эмили вчера вечером. После того как она ушла из кухни, я, шатаясь, побрел в свою комнату, твердый и пульсирующий, благодарный за то, что наш разговор не продлился дольше, так что мои неуместные мысли не захватили меня. Её пухлые губы, её большие глаза, её грудь, упирающаяся в тонкую футболку для сна, — всего этого было слишком много. А потом, когда она открыла рот — боже ж ты мой. Она была забавной, и говорить с ней было легко. Она нервничала и смущалась в моем присутствии — то, к чему я привык от здешних пожилых женщин, но никогда от кого-то, кто выглядит как она — кто пахнет и звучит как она.

Это было облегчением, за которое я восхвалял Господа: после всех этих лет дрочки на Роберта в голове возникло свежее лицо. Вместо того чтобы представлять, как я беру его член в рот, как его теплая сперма стекает мне в глотку, я представлял себя с лицом между её грудей, душащими меня, пока я вхожу и выхожу из её сладкой и тугой киски. Я кончил быстро и подумал, что этого хватит на несколько дней. Может быть, моя одержимость Робертом утолена. Но нет, потребовался всего один его взгляд этим утром, когда он вывалился из своей комнаты напротив моей — волосы в беспорядке, глаза полуприкрыты. Боже, я хотел втолкнуть его обратно в комнату и поцелуями согнать сон с его лица.

— Идите с миром, любите и служите Господу, — говорит Роберт, и прихожане отвечают «аминь». Он поворачивается ко мне. — Заметил, что я половину этого дерьма выдумал на ходу? — шепчет он, наклоняясь ближе.

— Вовсе нет, мой дорогой мальчик, — говорю я, нежно похлопывая его по подбородку.

Я никогда не упускаю возможности коснуться его кожи. После пятнадцати лет тоски по этому мужчине я, возможно, слишком глубоко погряз в своих иллюзиях, но иногда я клянусь, что мое прикосновение вызывает у него инстинктивную реакцию, даже если он пытается это скрыть.

Мы сходим со сцены, проходим мимо скамей к дверям часовни, чтобы попрощаться с нашими прихожанами. Женщины мешкают, болтая с другими дамами в больших шляпах, пока мы не занимаем свой пост у входа. У нас едва есть секунда, чтобы вздохнуть, прежде чем они выстраиваются в очередь, готовые пожимать нам руки и перешучиваться.

— Спасибо, что пришли, — говорю я, беря морщинистую руку мисс Гардении.

— Я никогда не пропускаю воскресную службу! Могу я заметить, что вы, мальчики, выглядите довольно хилыми? Я слышала, вы потеряли повара. Как насчет того, чтобы я зашла как-нибудь на неделе и приготовила вам нормальный ужин?