Чтение онлайн

Серафима Афанасьевна несколько мгновений словно бы сосредоточенно размышляла, держась за лоб, потом мотнула головой.

– Нет, Игорь Исаевич, не могу. Простите.

– Конечно, - сказал Игорь.

Жене показалось, что в этот миг он по-настоящему понял, что за человек ее мать.

– Может быть, папа? – спросила она Серафиму Афанасьевну.

– При чем здесь он! – воскликнула госпожа Прозорова. И тут же спохватилась, поняв, как это прозвучало со стороны. – Конечно, спросите, - сказала она и даже смогла улыбнуться гостям.

Роман Платонович, также с изумлением и огорчением выслушав сообщение Игоря, первым делом спросил зятя, согласна ли пойти на церемонию его жена.

– Нет, мама отказалась, - ответила отцу Женя.

– Сима… нездорова. Пожалуйста, не обижайтесь на нее, - после небольшой заминки сказал Роман Платонович. В его отношении к жене до сих пор было что-то рыцарское. Игорь гораздо реже видел тестя, чем тещу, но чувствовал к нему значительно большую симпатию.

– Мы не обиделись, - сказал Игорь. – Я все понимаю. Вас также не ждать, Роман Платонович?

– Нет, я приду, - ответил господин Прозоров.

Игорь, охваченный симпатией, с улыбкой подал ему руку, и Роман Платонович пожал ее. Как старший, и как тесть, он должен был протягивать руку первым. Однако не только Игорь, но и господин Прозоров помнил, какая честь оказана их семейству тем, что Морозовы породнились с ними.

“Он не верит газетам. А ведь папа наверняка и маминому свидетельству не поверил, - подумала Женя. – Хотя она, пожалуй, и сама себе давно уже не верит. Что за проклятый век!..”

Роман Платонович хотел, видимо, пригласить дочь и зятя задержаться, но промолчал. Он не знал, что делать с этим аристократическим горем в своем доме. Господин Прозоров осторожно обнял и поцеловал дочь на прощанье – так, точно сомневался в своем праве на это.

– Я приду, Женя. Мне очень…

Ему действительно было жаль, и Морозовы тепло улыбнулись Роману Платоновичу.

– До свидания, папа.

Женя еще раз сама поцеловала отца, потом, внезапно ощутив неловкость, взяла под руку мужа, чтобы незаметным движением поторопить его. Однако Игорь сам все понял. Он поклонился тестю, и они с женой направились к выходу.

У дверей Жене вдруг попалось под ноги что-то мохнатое. Она вскрикнула от страха. Боже мой, она совсем забыла, что у нее была кошка, тут столько всего произошло, что с ума сойдешь!

– Бусечка, солнышко мое!

Женя подхватила тяжелую кошку на руки, тиская ее и прижимая к сердцу, как ребенка. Незабудка обнюхивала лицо хозяйки и урчала, как задыхающийся моторчик.

– Игорь! Солнышко! – от избытка чувств называя мужа тем же именем, что и кошку, воскликнула Женя. Ее вдруг охватило огромное желание забрать с собой любимицу. – Давай возьмем Бусю с собой, ну пожалуйста!

“А вдруг он не любит кошек?”

Игорь всегда был вежливо-равнодушен к Незабудке.

– Женя, я бы рад, - сказал он в некотором замешательстве. – Но как на это посмотрят твои родители? Ведь это не только твоя кошка?

– Я ее люблю больше всех!

Серафима Афанасьевна удивилась, поломалась немного, но потом уступила. Госпожа Прозорова не имела к кошке особенно сильной привязанности. Женя сомневалась, есть ли у матери вообще к кому-нибудь такая привязанность.

С помощью Дуни Женя собрала Незабудкины пожитки, чувствуя некоторую вину перед горничной. Дуня любила кошку больше, чем Серафима Афанасьевна, и ей было жалко расставаться с ней.

– Она ведь затоскует у вас, - сказала Дуня Жене. – Кошки больше дом любят, чем хозяев!

Женя остановилась и посмотрела на девушку.

– Дунечка, это больше мне надо! Мне там так плохо, без своих!

– Где это тебе плохо? – прозвучал за ее спиной голос Игоря.

Женя ужаснулась.

– Игорь, не обращай внимания! Это я так! Мне просто…

Она бросила собирать кошку и кинулась к мужу, прижавшись к его груди.

– Не сердись, пожалуйста, не сердись.

– Я не сержусь, - ответил он. Но в голосе его прозвучали боль и обида. А Женя думала, что затем, чтобы сохранить брак, женщинам часто приходится жертвовать всем остальным…

Хотя далеко не у всех оно есть, это остальное.

***

– Завезем твою кошку, и нам придется похлопотать о траурном наряде для тебя, - сказал Игорь жене, когда они ехали домой. – У тебя ведь нет ничего подходящего!

– Да, конечно, - расстроенно ответила Женя.

Вернувшись домой, она сдала Незабудку с рук на руки Фросе, и ее немного утешила Фросина воркотня над кошкой. Но оставшуюся часть дня заняли в высшей степени печальные дела. Мало того, что они занимались подготовкой к похоронам; Женя все еще ощущала на себе последствия первой в своей жизни конной прогулки. К концу дня тело разболелось адски.

Женя мало думала о Василии, как ни удивительно – хотя он постоянно присутствовал за кулисами ее сознания. Впрочем, так было и тогда, когда Василий был жив. Все, чем бы она ни занималась, в той или иной степени посвящалось Василию Морозову…

“А вдруг он сейчас может видеть меня? А вдруг… он видел меня и Игоря?”

Дикость, конечно. Но в отношении Василия никакое предположение не могло быть слишком фантастическим.

К ночи Женя так устала, что отказалась даже от ужина. Только чаю выпила. Когда она, совершенно без сил, сидела в кресле, к ней на колени взобралась Незабудка, причинив боль горящим мышцам.

– Бусенька, милая…

Игоря все еще не было – приглашал на похороны каких-то знакомых и договаривался об оркестре. Вдруг Женя поняла, что чувствует облегчение оттого, что мужа сейчас нет. Для нее все еще было трудно постоянно выносить мужское присутствие, помнить о своей несвободе.

Женя несколько минут рассеянно гладила кошку, оглядывая комнату. Потом взгляд ее остановился на большом ясеневом столе, стоявшем в гостиной у окна. Настоящий письменный стол был только в кабинете Игоря.

Женя встала и подошла к секретеру, прихрамывая и морщась от боли в ногах. Она выдвинула ящик, где лежали ее тетради с сочинениями, к которым она уже сто лет не прикасалась.

Однако сейчас Женя достала чистую тетрадь. Потом чернильницу, письменный прибор. Аккуратно составила это на стол, прикидывая, что скажет о таком самоуправстве Игорь; наконец решила - что бы он ни сказал, теперь это неважно…

Женя быстро села на высокий стул с плюшевым сиденьем и, раскрыв чистую тетрадь, обмакнула перо в чернильницу. В пальцах у нее покалывало, как у Василия Морозова перед дуэлью. Ее одолевало вдохновение, чего с нею не бывало уже давно.