Чтение онлайн

Свидригайлов. Совершенно иной человек. Загадочен, а не од­нолинеен. Широк, а не узок. Амплитуда колебаний его свойств широка беспредельно. От доброты до чудовищных преступлений. Противоречивость этого человека отражена в его портрете: бе­локурые волосы, светлая борода, алые губы, голубые глаза; но юн — с неподвижным и тяжелым взглядом. И как сумма всего: лицо белое, румяное, моложавое, красивое, но неприятное. Лицо как маска. Что за маской? Возможно, насилие, убийство. Не ис­ключено, что и не одно. Об этом говорится в подготовительных материалах к роману [см.: 7, 162, 164]. И в тексте романа есть до­воды в пользу этого. Не случайны тяга героя к Раскольникову, подчеркивание общности с ним: «Между нами есть какая-то точ­ка общая, а?» [6, 219]. А мы знаем, что Раскольников — убийца. Свидригайлов, приехав в Петербург, останавливается в доме, в котором когда-то покончила жизнь самоубийством девочка, в на­силии над которой подозревают героя. Не есть ли это та же тяга к месту преступления, которая привела Раскольникова после пре­ступления на квартиру убитой им старухи? Свидригайлова посе­щают привидения жены и лакея, в убийстве которых он подозре­вается. Он видит во сне пятилетнюю девочку, которая на его гла­зах превращается в сладострастную женщину. Не каждому такое приснится. Ведь снится что-то навязчивое.

Известно, что в произведениях Достоевского сны всегда несут большую нагрузку. В романе, где одним из героев является Свид­ригайлов, о снах автор говорит прямо: «В болезненном состоянии сны отличаются часто необыкновенною выпуклостию, яркостью и чрезвычайным сходством с действительностью. Слагается иногда картина чудовищная, но обстановка и весь процесс всего пред­ставления бывают при этом до того вероятны и с такими тонки­ми, неожиданными, но художественно соответствующими всей полноту картины подробностями, что их и не выдумать наяву это­му же самому сновидцу, будь он такой же художник, как Пушкин или Тургенев. Такие сны, болезненные сны, всегда долго помнят­ся и производят сильное впечатление на расстроенный и уже воз­бужденный организм человека» [6, 45 — 46].

В свете этого высказывания совесть Свидригайлова не совсем чиста. Первый загадочный человек Достоевского, возможно, пре­ступник. На девяносто девять процентов он разгадан. Но не на сто. Один процент в его пользу. И судить героя в этом случае, хотя бы судом нравственным, трудно. Можно ошибиться. Ведь есть что-то говорящее и в пользу Свидригайлова.

Жизнь его в своем доме была нелегкой. Как он сам говорит, неизвестно еще, кто тут жертва, его жена или он сам. Свидригай­лов бескорыстен, не лишен чести, он может помочь человеку (хо­тя, конечно, на это был способен и убийца Раскольников). День­ги для героя никогда не были самоцелью. Ради чувственности он готов бросить их сколько угодно. Чувственен он до сладострас­тия. Но у него есть и воля. Этот сладострастник способен отпус­тить желаемую женщину, когда она уже у него в руках. Он спосо­бен глубоко любить. И жизнь имела для него смысл лишь до тех пор, пока была надежда на ответную любовь. Исчезла надежда — жизнь потеряла смысл. Он не сторонится направленного на него пистолета: «Вы мне чрезвычайно облегчите дело сами...» [6, 381]. Не облегчили. И он уходит из жизни сам. Самоубийство свиде­тельствует в его пользу. Лужины в таких ситуациях доброволь­но из жизни не уходят. Уходя, он не пишет о своих преступлениях, чего при наличии преступлений от него можно было бы ожидать, зная его характер.

Плох Свидригайлов или хорош — загадка. Но, в отличие от Лужина, он живой человек. Лужин же представляет из себя ка­кую-то счетно-решающую машину. Причем не бескорыстную. Не­даром в романе манерному языку Лужина противостоит глубокий весомый, естественный язык Свидригайлова. Это язык крупного незаурядного человека, совершенно не задумывающегося над тем чтобы казаться лучше, чем он есть. Свидригайлов — естественный русский человек, в отличие от европеизированного русского Лужина. Сам он говорит: «Русские люди вообще широкие люди, Ав­дотья Романовна, как их земля, и чрезвычайно склонны к фантастическому и беспорядочному...» [6, 378]. Мысль та же, что и у Алексея Ивановича в «Игроке».

Разные русские представлены в «Идиоте». Обращают на себя внимание прежде всего двое: Рогожин и Мышкин. На первых же страницах романа даны их портреты.

Портрет Рогожина: «... небольшого роста, лет двадцати семи курчавый и почти черноволосый, с серыми, маленькими, но огнен­ными глазами. Нос его был широк и сплюснут, лицо скуластое; тонкие губы беспрерывно складывались в какую-то наглую на­смешливую и даже злую улыбку; но лоб его был высок и хорошо сформирован и скрашивал неблагородно развитую нижнюю часть лица. Особенно приметна была в этом лице его мертвая блед­ность, придававшая всей физиономии молодого человека измож­денный вид, несмотря на довольно крепкое сложение, и вместе с тем что-то страстное, до сострадания, не гармонировавшее с на­хальною и грубою улыбкой и с резким, самодовольным его взгля­дом. Он был тепло одет, в широкий, мерлушечий черный крытый тулуп ...» [8, 5 — 6].

Портрет Мышкина: «...лет двадцати шести или двадцати семи, роста немного повыше среднего, густоволос, со впалыми щеками и с легонькою, востренькою, почти совершенно белою бородкой. Глаза его были большие, голубые и пристальные; во взгляде их было что-то тихое, но тяжелое, что-то полное того страшного вы­ражения, по которому некоторые угадывают с первого взгляда в субъекте падучую болезнь. Лицо молодого человека было, впрочем, приятное, тонкое и сухое, но бесцветное, а теперь даже досиня иззябшее. В руках его болтался тощий узелок из старого по­линялого фуляра, заключавший, кажется, все его дорожное досто­яние. На ногах его были толстоподошвенные башмаки с штибле­тами, — все не по-русски» [8, 6].

В портретах есть что-то внешнее, временное, к сути человека не относящееся. Это — «досиня иззябшее» лицо Мышкина (не по сезону одежда) и «мертвая бледность» Рогожина (от болезни). Все, что должно характеризовать суть человека, у героев разное. Рост небольшой и повыше среднего; черноволосость и белоку-рость; серые, маленькие, но огненные глаза (недоброта) и боль­шие голубые глаза (доброта); резкий и самодовольный взгляд и взгляд тихий; неблагородно развитая нижняя часть лица и лицо приятное, тонкое, сухое. Портреты говорят о двух противополож­ных характерах: мягком и жестком. Но не так уж прямолинейно подчеркнута эта полярность. У Рогожина — высокий лоб и страст­ность (не обычная) до сострадания. У Мышкина — тяжелость взгляда. Упрощенности нет. У противоположностей есть какие-то пересечения. В Мышкине есть что-то рогожинское, в Рогожине — мышкинское. Это как бы две ветви одного дерева. Две ветви рус­ского человека. Широкого человека.

В Рогожине русская широкость сфокусирована в чувствен­ность. В Мышкине — в глубокое чувствование.

Рогожин раб одной идеи — страсти. Страсть его посильнее свидригайловской. Места для загадок здесь нет. Все в фокусе. Это страсть к женщине. Не к любой, а к конкретной. Ради жен­щины он готов на все: ослушивается своего грозного отца, зани­мает деньги под такие проценты, что даже ростовщики, люди сов­сем не стыдливые, «из стыдливости называли их не вслух, а толь­ко шепотом».

Горят брошенные в камин сто тысяч. Сто тысяч Рогожина. Все глядят на них. Глядит и Рогожин. Но не на деньги, а на бросившую их героиню. «Сам Рогожин весь обратился в один неподвижный взгляд. Он оторваться не мог от Настасьи Филипповны, он упи­вался, он был на седьмом небе. «Вот это так королева! — повто­рял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало. — Вот это так по-нашему! — вскрикивал он не помня себя. — Ну, кто из вас, мазурики, такую штуку сделает, а?» [8, 146].

Никто из стоящих там «мазуриков» такого, конечно, не сде­лает. Сам Рогожин — не «мазурик». Как известно, не ценил день­ги и Свидригайлов. Но он раздавал их перед смертью. Рогожин же собирается жить. Все у Рогожина подчинено страсти. Не знаю­щий даже имени Пушкина, Рогожин засел за русскую историю Соловьева, потому что о ней упомянула любимая женщина. Страсть толкнула героя на убийство. Не себя, а любимой жен­щины. Для самоубийства не хватило интеллекта Свидригайлова.

Русская широкость, нерасчетливость, жизнь по велению чув­ства, живая жизнь — вот что отличает Рогожина. В нем много

неприятного, но есть и привлекательное. Достоевский довольно полно обрисовал Рогожина, но суть его он выразил в штрихе, за­метив «массивный бриллиантовый перстень на грязном пальце правой руки» Рогожина. Бриллиант и грязь.

Бриллиантом без грязи является Мышкин. В нем сфокусирова­но иное из русского. Это образец чистоты и доброты. У князя нег систематического образования, но есть нечто большее: какой-то природный дар понимать и просвещать людей. Он деятелен. Ему до всего есть дело. Но его деятельность не есть развитие каких-то широких движений, она представляет собой преобразование ок­ружающих через себя, через свой пример. Князь склонен недооце­нивать себя и несколько переоценивать других. Он приписывает окружающим всякого рода добродетели. Даже такие, что, по их-то испорченным понятиям, и не являются добродетелями. Мышкин все понимает буквально. Желая видеть князя, женщина, его лю­бящая, пишет ему, чтобы он к ней не приходил. Он и не приходит. Она «не рассчитала, что так к идиоту писать нельзя, потому что буквально примет, как и вышло» [8, 268].

Верящий в доброту людей князь часто ошибается — его обма­нывают. Но верить он не перестает. Мышкин постоянно готов ус­лужить другому человеку, не сторонится так называемых «малых дел». Пытается принести не абстрактную пользу, а реальную. Пусть не очень большую. Какая по силам. Ему присуще чувство жалости и сострадания к людям. В бытийном смысле не практи­чен.

Мышкин всегда ведет себя с достоинством. Вот Иволгин на­звал его идиотом. «Я должен вам заметить, Гаврила Ардалионович, — сказал вдруг князь, — что я прежде действительно был так нездоров, что- и в самом деле был почти идиот; но теперь я давно уже выздоровел, и потому мне несколько неприятно, когда меня называют идиотом в глаза. Хоть вас и можно извинить, взяв во внимание ваши неудачи, но вы в досаде вашей даже раза два меня выбранили. Мне это очень не хочется, особенно так, вдруг, как вы, с первого раза, и так как мы теперь стоим на перекрест­ке, то не лучше ли нам разойтись: вы пойдете направо к себе, а я налево» [8, 75].