Чтение онлайн

Три выстрела пушек графа Коллоредо, занимавшего Вейсенфельсский замок, возвестили приближение короля, и по этому условленному сигналу передовые отряды Валленштейна сомкнулись под начальством предводителя хорватов Изолани, чтобы занять лежащие по течению Риппаха деревни. Их слабое сопротивление не остановило наступавшего неприятеля, который у деревни Риппах перешёл через речку того же названия и расположился ниже Люцена против боевой линии императорской армии. Между Люценом и Маркранштедтом большую дорогу из Вейсенфельса в Лейпциг перерезает канал Флосграбен, который тянется от Цейца до Мерзебурга, соединяя Эльстер с Заале. В этот канал упиралось левое крыло императорских войск и правое — короля Шведского, но таким образом, что кавалерия обеих сторон стояла и по ту сторону канала. Севернее Люцена расположено было правое крыло Валленштейна, а на юг от этого городка — левое крыло шведов. Фронт обеих армий был обращён к большой дороге, проходившей посредине между ними и отделявшей одну боевую линию от другой. Но вечером накануне сражения Валленштейн, к большому неудобству для противника, занял эту дорогу, приказав углубить окаймляющие её с обеих сторон рвы и расположив в них стрелков, так что переход через дорогу был сопряжён с чрезвычайными трудностями и опасностями. За дорогой возвышалась батарея из семи больших орудий; она должна была усилить огонь, который мушкетёрам предстояло вести из рвов, а у ветряных мельниц за Люценом стояли четырнадцать полевых орудий меньшего калибра, из которых можно было обстреливать большую часть равнины. Пехота, разделённая всего на пять больших и неповоротливых колонн, стояла в боевом порядке в трёхстах шагах за дорогой, а конница прикрывала фланги. Чтобы не мешать движениям частей, весь обоз был отправлен в Лейпциг, и лишь подводы с боевыми припасами стояли за войсками. Чтобы скрыть слабость армии, посадили на коней и присоединили к левому крылу всех погонщиков и слуг, но лишь до прибытия войск Паппенгейма. Всё это успели сделать во мраке ночи, и уже до рассвета всё было готово к встрече неприятеля.

В тот же вечер на противоположной стороне равнины появился Густав-Адольф и расположил свои войска к сражению. Боевой порядок был тот же, благодаря которому год тому назад была одержана победа при Лейпциге. Пехота перемежалась небольшими отрядами конницы; среди кавалерии местами были вкраплены группы стрелков. Вся армия была построена двумя линиями, имея Флосграбен по правую руку и позади себя, дорогу перед собою и город Люцен налево. В центре находилась пехота под начальством графа Браге, кавалерия — на правом и левом флангах, артиллерия — перед фронтом. Германскому герою, герцогу Веймарскому Бернгарду, была поручена немецкая кавалерия левого крыла, а на правом сам король предводительствовал своими шведами, дабы возбудить в этом благородном поединке соревнование обоих народов. В таком же порядке расположена была вторая линия войск, за которой стоял вспомогательный корпус под начальством шотландца Гендереона.

Приготовясь таким образом, ожидали войска кровавой зари, чтобы вступить в бой, который не столько возможные великие последствия, сколько долгое промедление, не столько количество войск, сколько их состав заранее определяли как кровопролитный и знаменательный. Напряжённые ожидания Европы, обманутые под стенами Нюрнберга, должны были разрешиться на равнинах Люцена. Два таких полководца, равных друг другу авторитетом, славой и дарованиями, ни разу ещё не имели в течение всей этой войны случая помериться силами в открытом бою; никогда ещё доблести не предстояло такого состязания, никогда ещё чаяние столь необычайной награды не воодушевляло сердца. Наступающий день откроет Европе, кто величайший из её полководцев, и укажет, кто победит доселе непобедимого. Наступающий день должен неоспоримо решить, гений ли Густава-Адольфа, или же только неумелость его противника даровала ему победы на Лехе и при Лейпциге. Завтра победа герцога Фридландского оправдает выбор императора, и величие полководца перевесит цену, за которую он был куплен. Ревниво разделял каждый солдат армии славу своего вождя, и под каждым панцырем кипели те же чувства, что бушевали в груди полководцев. Неизвестно было, кто победит, но несомненно было — великих трудов и потоков крови будет стоить победа и сокрушителю и сокрушённому. Каждая сторона хорошо знала неприятеля, с которым предстояло сразиться, и трепет, который тщетно старались подавить, являлся славным свидетельством мощи противника.

Наконец, забрезжило роковое утро, но непроницаемый туман, застлавший всё поле битвы, оттягивает нападение до полудня. Коленопреклонённо творит король молитву пред фронтом, и вся армия, преклонив колена, оглашает в то же время равнину трогательным песнопением; трубные звуки сопровождают хорал. Затем король садится на коня, и в одном кожаном колете и суконном кафтане (старая рана не позволяла ему носить панцырь) объезжает ряды, чтобы поднять отвагу войск до степени твёрдой уверенности, которой нет в его собственной груди, теснимой тягостными предчувствиями. «С нами бог!» — боевой клич шведов; «Иисус, Мария!» — возглашают императорские солдаты. К одиннадцати часам начинает расходиться туман и становится виден неприятель. Глазам открывается объятый огнём Люцен, подожжённый по приказу герцога, чтобы с этой стороны нельзя было предварить его выступление. Гремит сигнал — конница мчится на врага, пехота устремляется на рвы.

Встреченные неистовым огнём мушкетов и расположенных за дорогой тяжёлых орудий, храбрые шведские батальоны продолжают наступать с непоколебимым мужеством; неприятельские стрелки покидают свою позицию; рвы уже остались позади, батарея взята, и её огонь тотчас направлен на неприятеля. С неудержимой силой продолжают шведы свой натиск; первая из пяти колонн Валленштейна опрокинута, за ней — вторая, уже обращается в бегство третья, но не теряющий присутствия духа герцог останавливает их. С быстротою молнии является он, чтобы прекратить замешательство в рядах своей пехоты, и его властное слово удерживает бегущих. Разбитые было колонны, спешно подкреплённые тремя конными полками, снова выстраиваются против неприятеля и бурным натиском разрывают его ряды. Загорается смертный бой. Стоя лицом к лицу, враги не могут действовать ружьём; в ярости нападения некогда его заряжать; воины бьются врукопашную, один на один, бесполезный огнестрел сменяется мечом и пикой, а уменье — бешенством. Уступая численности, отходят, наконец, истомлённые шведы за рвы, причём ранее взятая батарея переходит обратно к неприятелю. Тысячи изувеченных трупов покрывают поле, и никто ещё не продвинулся ни на пядь.

Между тем правое крыло шведов под личным предводительством короля бросается на левое крыло неприятеля. Уже первый могучий натиск тяжёлых финских кирасир рассеял лёгкую кавалерию поляков и хорватов, приданных к этому крылу, и их беспорядочное бегство вызывает страх и смятение во всей остальной коннице. В это время королю доносят, что его пехота отступила за рвы и что его левое крыло под страшным обстрелом неприятельских орудий, расположенных у ветряных мельниц, пришло в замешательство и тоже дрогнуло. Быстро решив, что делать, он поручает генералу Горну преследовать разбитое уже левое крыло неприятеля, а сам во главе полка Стенбока несётся восстановить порядок во всём левом крыле. Стрелою мчит его благородный конь через рвы, но следующим за ним эскадронам этот переход даётся труднее, и лишь немногим всадникам, среди которых надлежит назвать Франца-Альберта, герцога Саксен-Лауэнбургского, удалось остаться при нём. Он скачет прямо туда, где особенно стеснена его пехота, и, пристально оглядываясь вокруг, чтобы высмотреть более слабое место во вражеских рядах и обрушить туда нападение, по своей близорукости подъезжает слишком близко к неприятелю. Императорский ефрейтор, заметив, что все почтительно расступаются пред этим несущимся впереди всадником, велит мушкетёру взять его на прицел. «Стреляй вон в того, — кричит он, — это, должно быть, знатная особа!» Солдат спускает курок и раздробляет королю левую руку. В это мгновение являются, мчась во весь опор, его эскадроны, и многоустый крик: «Король в крови — король убит!» — распространяет страх и ужас среди прибывших. «Пустяки — за мной!» — восклицает король, собрав все силы; но, ослабев от боли и теряя сознание, он по-французски просит герцога Лауэнбургского незаметно вывести его из толчеи. В то время как герцог, стараясь скрыть это удручающее зрелице от упавшей духом пехоты, в объезд поворачивает с раненым к правому крылу, второй выстрел, поражающий короля в спину, лишает его последних сил. «Конец, брат! — восклицает он слабеющим голосом. — Спасай свою жизнь!» Свалившись с лошади, поражённый ещё несколькими выстрелами, покинутый всеми своими спутниками, теснимый разъярёнными кроатами, он испускает дух. Вскоре его окровавленный конь, несущийся без всадника, приносит шведской коннице весть о гибели короля, и она неистово бросается вперёд, чтобы вырвать священную добычу из рук жадного врага. Кровопролитный бой завязывается вокруг его бездыханного тела, и изувеченный труп исчезает под кучей убитых.

Страшная весть мгновенно облетает всё шведское войско. Но вместо того чтобы убить отвагу этих храбрых солдат, она зажигает в них новое бешеное, всепожирающее пламя. Жизнь теряет цену, так как погибла священнейшая из всех жизней, и смерть не пугает солдата после того, как она не пощадила главу, увенчанную короной. С львиной яростью вторично бросаются упландские, смоландские, финские, ост- и вест-готландские полки на левое крыло неприятеля, едва державшееся против генерала Горна и теперь совершенно выбитое из позиции. В тот же миг осиротевшее войско шведов получает в лице герцога Веймарского Бернгарда даровитого вождя, и дух Густава-Адольфа снова ведёт его победоносные полки в бой. Быстро приведённое в порядок левое крыло мощным натиском опрокидывает правое крыло императорских войск. Орудия у ветряных мельниц, осыпавшие шведов столь убийственным огнём, теперь переходят в их руки, и залпы их обращаются против неприятеля. В центре — шведская пехота, под начальством Бернгарда и Книпгаузена, снова движется к дороге, благополучно переходит через рвы и вторично овладевает семипушечной батареей. С удвоенным остервенением бросаются теперь шведы на тяжёлые батальоны неприятельского центра; те отбиваются всё слабее и слабее; в союз со шведской отвагой, чтобы довершить поражение неприятеля, вступает случай. Огонь охватывает зарядные ящики в армии императора, кучи гранат и бомб разрываются с ужасающим грохотом. Ошеломлённый неприятель воображает, что его обошли с тыла, тогда как шведы яростно атакуют его спереди. Мужество покидает императорское войско. Его левое крыло разбито, правое близко к поражению, орудия в руках неприятеля. Битва клонится к исходу; уже судьба всего дня зависит от одного мгновения — и вдруг на поле битвы появляется Паппенгейм с кирасирами и драгунами. Всё, чего шведы достигли, утрачено, и начинается совершенно новое сражение.

Приказ, призывавший этого генерала обратно в Люцен, настиг его в Галле как раз в то время, когда его солдаты ещё усердно грабили этот город. Немыслимо было собрать рассеянную пехоту с той быстротой, какой требовали спешный приказ и нетерпение военачальника. Не дожидаясь пехоты, он приказал восьми полкам кавалерии сесть на коней и во главе их понёсся во весь карьер к Люцену, чтобы принять участие в кровавом празднестве боя. Он прискакал как раз вовремя, чтобы явиться свидетелем бегства левого крыла императорских войск, разбитого Густавом Горном, и сначала даже сам был вовлечён в это бегство. Но, не утратив присутствия духа, он вновь собирает бегущих солдат и снова ведёт их на неприятеля. Увлечённый своей дикой отвагой, горя нетерпением сразиться с самим королём, который, по его иредположениям, должен был предводительствовать этим крылом, он бешено врывается в малочисленные и истомлённые победой шведские полки, у которых хватает сил лишь на то, чтобы после отчаянного сопротивления погибнуть под этим шквалом. Угасшее было мужество императорской пехоты тоже вспыхивает вновь благодаря неожиданному появлению Паппенгейма, и герцог Фридландский искусно пользуется благоприятным мгновением, чтобы снова построить ряды в боевой порядок. Тесно сомкнутые шведские батальоны после кровопролитного боя опять оттеснены за рвы, и дважды потерянные пушки снова вырваны из их рук. Жёлтый полк, лучший из всех, давших в этот кровавый день доказательства своей геройской отваги, весь ложится костьми на поле битвы, устилая его своими трупами в том же прекрасном боевом порядке, в каком он с таким стойким мужеством защищал его при жизни. Та же участь постигла другой, синий полк, который после ожесточённейшей борьбы уничтожила возглавленная графом Пикколомини императорская конница. Семь раз возобновлял этот выдающийся полководец атаку; семь коней пало под ним, и шесть мушкетных пуль пронзили его. Но он покинул поле битвы лишь тогда, когда его увлекло отступление всей армии. Сам герцог, под градом пуль, невозмутимо объезжает войска, всегда готовый выручить теснимого, похвалой ободрить храбреца и грозным взглядом покарать труса. Вокруг него валятся его солдаты, и плащ его пронизан множеством пуль; но боги мести охраняют сегодня его грудь, для которой уже отточен иной клинок; не на том одре, где кончил свои дни Густав-Адольф, суждено было Валленштейну испустить свой грешный дух.

Не так счастлив был Паппенгейм, Теламонид армии, самый грозный защитник Австрийского дома и церкви. Неодолимое стремление встретиться в бою с самим королём увлекло неистового графа в гущу кровавой свалки, где он с уверенностью рассчитывал найти своего благородного врага. Густав тоже горел желанием сойтись с этим достойным уважения противником, но их мечта помериться отвагой не осуществилась, и лишь смерть соединила примирённых героев. Две мушкетные пули пробили покрытую шрамами грудь Паппенгейма, и окружающие против его воли унесли его с поля сражения. В то время как графа выносили за боевую линию, до слуха его долетела весть, что тот, кого он искал, пал в бою. Когда эта весть подтвердилась, лицо его просияло, и последний проблеск огня сверкнул в его взоре. «Передайте герцогу Фридландскому, — сказал он, — что у меня нет надежды сохранить жизнь; но я радостно расстаюсь с нею, ибо знаю, что этот непримиримый враг моей веры пал в один день со мною».

Вместе с Паппенгеймом ряды императорских войск покинуло счастье. Потеряв своего победоносного вождя, уже разбитая было, но вновь сплочённая им конница левого крыла сочла всё потерянным и, малодушно отчаявшись, обратилась в бегство. Такое же замешательство охватило правое крыло, за исключением немногих полков, не дрогнувших благодаря мужеству их вождей: Геца, Терпки, Коллоредо и Пикколомини. Шведская пехота немедля обращает смятение неприятеля на пользу себе. Чтобы заполнить бреши, пробитые смертью в их передних рядах, обе линии смыкаются в одну для последнего, решающего натиска. В третий раз переходят шведские войска через рвы, и в третий раз расположенные позади рвов орудия — в их руках. Солнце уже склоняется к западу, когда обе армии сходятся вновь. Перед концом бой кипит всего неистовее, последние силы стремятся побороть последние силы, уменье и ярость ни перед чем не останавливаются, чтобы в последние, драгоценные минуты вернуть то, что потеряно за весь день. Всё напрасно — каждая из сражающихся армий в исступленном отчаянии превосходит самое себя: ни одна из них не способна победить, ни одна не согласна уступить, и если тактическое искусство на одной стороне пускает в ход все свои изумительные ресурсы, то на другой оно применяет новые, никому не известные, никем не испробованные приёмы. Туман и ночная мгла кладут конец битве, которую длило ожесточение. Нападение прекращается, потому что неприятеля уже не различить. Обе армии расходятся по молчаливому соглашению, радостно гремят трубы, и каждое войско, объявляя себя непобеждённым, покидает поле битвы.

За отсутствием лошадей, разбежавшихся во все стороны, артиллерия обеих армий оставалась всю ночь на поле брани; она могла стать одновременно и наградой и доказательством победы для того, кто овладел бы этим полем. Но герцог Фридландский покинул Лейпциг и Саксонию так поспешно, что забыл захватить с собой орудия. Вскоре по окончании боя показались шесть полков пехоты Паппенгейма, которые не успели вовремя догнать своего рвавшегося в бой полководца. Но всё было кончено. Несколькими часами ранее эта значительная подмога решила бы, вероятно, сражение в пользу императора, и даже теперь, овладев полем битвы, прибывшие могли бы спасти артиллерию герцога и захватить шведские орудия. Но, не получив никакого приказа и ничего не зная об исходе сражения, эти полки направились к Лейпцигу, где рассчитывали присоединиться к главной армии.