Чтение онлайн

Сюда отступил герцог Фридландский; без пушек, без знамён и почти без всякого оружия последовали за ним на следующее утро рассеянные остатки его армии. По-видимому, между Люценом и Вейсенфельсом герцог Бернгард дал шведской армии отдых от трудов этого кровавого дня в достаточно близком расстоянии от поля битвы, чтобы помешать всякой попытке неприятеля овладеть им. Более девяти тысяч воинов обеих армий полегло в бою; ещё гораздо больше было число раненых, особенно среди императорских солдат, между которыми не было почти никого, кто бы не пострадал в сражении. Вся равнина от Люцена до Флосграбена была покрыта ранеными, умирающими, убитыми. С обеих сторон пали многие представители знатнейших родов; заплатил смертью за своё любопытство и неуместное религиозное рвение аббат Фульдский, затесавшийся как зритель в ряды солдат. О пленных история умалчивает — ещё одно доказательство остервенения армий, не дававших и не просивших пощады.

Паппенгейм скончался от ран в Лейпциге на следующий день — незаменимая потеря для императорской армии, которую так часто водил к победе этот замечательный воин. Пражское сражение, в котором он участвовал вместе с Валленштейном, командуя полком, было началом его доблестного пути. Благодаря своей бешеной отваге он с небольшим отрядом, опасно раненный, опрокинул целый полк неприятеля и в продолжение многих часов лежал на поле сражения под лошадью в груде трупов, пока его солдаты, грабившие мертвецов, не нашли его. С небольшим войском он усмирил сорок тысяч мятежников в Верхней Австрии, разбив их в трёх сражениях; в битве под Лейпцигом он своей храбростью надолго оттянул поражение Тилли и доставил императорскому оружию ряд побед на Эльбе и Везере. Его дикая, безудержная отвага, презиравшая самую грозную опасность и с трудом смирявшаяся перед невозможным, делала его ужасающим орудием в руках полководца, но совершенно непригодным для роли главнокомандующего. Если верить словам Тилли, битва при Лейпциге была проиграна из-за его неимоверной горячности. Подобно Тилли, он обагрил свои руки кровью Магдебурга. Его ум, прекрасно развившийся благодаря усердным занятиям в юности и частым путешествиям, одичал в военной среде. На лбу его виднелись две алые, похожие на мечи полоски, которыми природа отметила его при рождении. И в зрелых летах эти пятна резко проступали всякий раз, когда страсть волновала его кровь. Суеверные люди говорили, что призвание воина отмечено было уже на лбу ребёнка. Такой слуга имел самое несомненное право на благодарность обеих линий династии Габсбургов, но он не дожил до самого блистательного выражения этой благодарности. Гонец, вёзший ему из Мадрида орден Золотого руна, был в пути, когда смерть настигла Паппенгейма в Лейпциге.

Хотя во всех австрийских и испанских землях отслужены были благодарственные молебны, славившие одержанную победу, но сам Валленштейн той неимоверной быстротой, с которой он покинул Лейпциг, а затем — и Саксонию, отказавшись от зимовки в этом государстве, громко и открыто признал своё поражение. Правда, он сделал ещё слабую попытку захватить как бы с налёта, славу победителя, выслав на другое утро своих хорватов произвести разведку вокруг поля битвы; но при виде шведского войска, стоявшего здесь в полном боевом порядке, эти летучие отряды мгновенно рассеялись, и герцог Бернгард, заняв поле сражения, а вскоре вслед за этим и Лейпциг, безраздельно вступил в права победителя.

Но как дорого досталась эта победа и как скорбно торжество! Лишь теперь, когда остыла ярость сражения, стала очевидной вся огромность потери, и ликующие клики победителей умолкли, сменясь тоскливым, мрачным отчаянием. Он, кто вёл их к победам, не вернулся вместе с ними. Там, на поле сражения, завершившегося победой, лежит он в груде мертвецов, ничем не прославившихся. После долгих напрасных поисков находят, наконец, прах короля возле большого камня между Флосграбеном и Люценом, камня, известного уже сотни лет, но после достопамятного несчастия этого дня получившего название Шведского камня. Изувеченный ранами и залитый кровью до неузнаваемости, истоптанный лошадьми и ограбленный мародёрами, которые сняли с него драгоценности и одежду, лежит он под кучей трупов, откуда его вытаскивают и переносят в Вейсенфельс; там войска встречают останки горестными стенаниями, королева заключает их в свои объятия. На первую дань за гибель монарха властно притязало возмездие — и в искупление его смерти пролились потоки крови; теперь любовь вступает в свои права, и тихие слёзы струятся о человеке. Общее горе поглощает личную боль. В мрачном оцепенении, ещё не придя в себя от ошеломляющего удара, окружают его гроб полководцы, и никто не может измерить всю огромность этой потери.

Император, повествует Кевенгиллер, при виде окровавленного колета, снятого с короля на поле битвы и отправленного в Вену, выказал пристойное случаю волнение, вероятно искреннее. «Охотно пожелал бы я долгой жизни и радостного возвращения на родину этому несчастному, — воскликнул он, — лишь бы в Германии воцарился мир!» Однако, если католический писатель наших дней, заслуги которого признаны, находит достойным высшей похвалы это изъявление не вполне заглохших человеческих чувств, которое диктуется внешним приличием, исторгается себялюбием даже у наичерствейших сердец и недоступно лишь самой одичалой душе, если он сопоставляет поведение императора с великодушным отношением Александра к памяти Дария, то этими преувеличенными похвалами он только возбуждает в нас глубокое недоверие к остальным достоинствам своего героя или ещё хуже — к своему собственному идеалу нравственного совершенства. Однако и такая похвала много значит для человека, которого приходится обелять от подозрения в цареубийстве.

Едва ли можно было ожидать, чтобы люди, с их непреодолимым влечением ко всему необыкновенному, допустили предположение, что славная жизнь Густава-Адольфа оборвалась в силу естественного хода вещей. Смерть этого грозного противника была слишком важным событием для императора, чтобы у противной партии не возникла мысль — уж не причастен ли он к тому, что было ему так нужно. Но для исполнения этого злого дела императору нужна была чужая рука, и этим исполнителем общественное мнение называло Франца-Альберта, герцога Саксен-Лауэнбургского. Благодаря знатности он имел свободный доступ к шведскому королю, мог общаться с ним, не возбуждая недоверия, и высокому сану он был обязан тем, что его не заподозрили в столь гнусном замысле. Нужно, однако, ещё доказать, что он был способен на такое злодеяние и что побуждений действительно совершить его у этого принца было предостаточно.

Франц-Альберт, младший из четырёх сыновей Франца II, герцога Лауэнбургского, по материнской линии состоявший в родстве с династией Вазы, был в юности весьма радушно принят при шведском дворе. На одну непристойную выходку, которую он позволил себе в комнате королевы-матери по отношению к Густаву-Адольфу, пылкий юноша, как передают, ответил пощёчиной. Правда, он тотчас раскаялся и дал обиженному полное удовлетворение, но в мстительной душе герцога зародилась непримиримая ненависть к Густаву. Впоследствии Франц-Альберт, вступив в императорскую армию, командовал там полком и очень близко сошёлся с герцогом Фридландским; на него было возложено поручение, делавшее мало чести его высокому званию — вести тайные переговоры при саксонском дворе. Затем он, без достаточных к тому причин, внезапно оставил австрийские войска, явился в Нюрнберг, в лагерь короля, и добровольно предложил ему свои услуги. Усердием к делу протестантов и вкрадчивым, предупредительным обращением он привлекает к себе сердце короля, который, несмотря на тщетные предостережения Оксеншерны, дарит своей дружбой этого подозрительного пришельца и расточает ему милости. Вскоре затем происходит сражение при Люцене, во время которого Франц-Альберт ни на миг, точно злой дух, не оставляет короля и покидает его лишь после его гибели. Сам он остаётся невредимым среди неприятельских выстрелов, потому что носит зелёную перевязь, цвет императорских войск. Он первый сообщает своему другу, герцогу Фридландскому, весть о гибели короля. Тотчас после этого сражения он меняет шведскую службу на саксонскую и, привлечённый к суду после убийства Валленштейна как сообщника этого полководца, лишь отречением от своей веры избегает казни. Затем он снова появляется в роли командующего императорской армией в Силезии и умирает под Швейдницем от ран. Действительно, приходится сделать некоторое усилие над собой, чтобы ратовать за невиновность человека, прожившего такую жизнь. Но если на основании вышеизложенных фактов нравственная и физическая возможность столь отвратительного поступка представляется весьма вероятной, то уже при поверхностном рассмотрении их видно, что они недостаточны для бесспорного утверждения виновности. Известно, что Густав-Адольф подвергал себя опасности, как последний рядовой своего войска, и, конечно, он легко мог найти смерть там, где гибли тысячи. Как он нашёл её — остаётся неразгаданной тайной. Но здесь, более чем где-либо, необходимо исходить из принципа, что нельзя позорным обвинением унижать достоинство человека там, где всё может быть исчерпывающе объяснено естественным ходом событий.

Но от чьей бы руки ни пал король, мы должны рассматривать эту необычную участь как действие некоей вышней силы. История, столь часто обречённая лишь безрадостно исследовать однообразную игру человеческих страстей, иногда получает в награду явления, которые, словно длань, властно ниспростертая с облаков, вторгаются в размеренный механизм человеческой деятельности и убеждают мыслящий ум в существовании высшего порядка вещей. Именно так мы воспринимаем внезапное исчезновение со сцены Густава-Адольфа; одним махом оно останавливает ход политической машины и сводит к нулю все расчёты человеческой мудрости. Вчера ещё всеоживляющий дух, великий и единственный двигатель своего творения, сегодня неумолимо сражённый в своём орлином полёте, вырванный из мира своих обширных замыслов, лишённый созревающих плодов своих надежд, — он оставляет на произвол судьбы осиротевших и безутешных соратников своих, и гордое здание его тленного величия обращается в развалины. С болью в сердце отказывается протестантский мир от тех надежд, которые он возлагал на этого непобедимого вождя, и в страхе вопрошает себя, не похоронил ли он вместо с королём все свои прежние успехи. Но под Люценом пал уже не благодетель Германии — Густав-Адольф прошёл благотворную часть своего жизненного пути, и самая великая услуга, какую он мог ещё оказать свободе Германии, это — умереть. Всепоглощающая мощь одного человека рушится, и многие начинают испытывать свои силы; небезопасная помощь всемогущего защитника сменяется более почётной самопомощью германских чинов, которые, перестав быть орудиями его возвышения, лишь теперь начинают трудиться для самих себя. В своём собственном мужестве черпают они теперь средства к спасению, которые рискованно было получать из рук могущественного государя, и шведская держава, лишённая возможности превратиться в угнетательницу, возвращается к скромной роли союзницы.

Честолюбивый шведский монарх несомненно стремился приобрести в Германии такое могущество, которое было несовместимо со свободой чинов, а также намеревался закрепить за собой владения в центре империи. Целью его был императорский престол, и высокий сан, которому его мощь и деятельность придали бы новое, более серьёзное значение, мог в его руках явиться источником гораздо худших злоупотреблений, нежели те, каких можно было опасаться от австрийской династии. Рождённый в чужой земле, воспитанный в идеях неограниченного самовластия, фанатик и отъявленный ненавистник папистов, он не был создан для роли хранителя неприкосновенности германских законов и не мог питать достаточного уважения к свободе чинов. Подозрительный характер присяги, которую, не говоря уже о многих других городах, вынужден был принести шведской короне имперский город Аугсбург, явно характеризует его не столько как защитника империи, сколько как завоевателя. Этот город, больше гордившийся названием королевского города, чем славными преимуществами имперских вольностей, заранее льстил себя надеждой сделаться столицей его новой империи. Довольно явственные притязания Густава-Адольфа на архиепископство Майнцское, которое он сначала предназначал принцу Бранденбургскому в качестве приданого своей дочери Христины, а затем — своему канцлеру и другу Оксеншерне, показывали с достаточной ясностью, как далеко он способен был пойти в нарушении основных законов империи. Протестантские государи, заключившие с ним союз, требовали от него благодарности, которую могли получить лишь за счёт других владетельных князей, особенно за счёт непосредственных церковных владений, и, возможно, уже был задумал раздел завоёванных владений, как общей добычи, между его германскими и шведскими соратниками, по примеру тех древних варваров, орды которых некогда хлынули на Римскую империю. По отношению к пфальцграфу Фридриху он совершенно не проявлял ни великодушия героя, ни благороднейших черт, отличающих защитника: Пфальц был в его руках, и долг как справедливости, так и чести требовал, чтобы отвоёванная у испанцев область была возвращена её законному владельцу в неприкосновенном виде. Но путём уловок, не достойных великого человека и позорящих славное имя защитника угнетённых, он сумел освободиться от этой обязанности. Он смотрел на Пфальц как на добычу, доставшуюся ему от врага, и считал себя вправе распоряжаться им по своему усмотрению; поэтому он передал пфальцграфу его владения не из сознания долга, но из милости, в виде лена шведской короны, на условиях, наполовину уменьшавших их ценность и низводивших этого государя на степень жалкого вассала Швеции. Одно из условий, предписанных пфальцграфу — по окончании войны содержать «по примеру других государей» часть шведских войск, — позволяет нам с достаточной ясностью предвидеть судьбу, грозившую Германии при дальнейших успехах короля. Его внезапная кончина обеспечила Германии свободу, ему самому — лучезарную славу и, быть может, даже избавила его от огорчения увидеть своих прежних союзников своими врагами и потерять все плоды своих побед в результате невыгодного мира. Саксония уже склонялась к разрыву с ним, Дания с тревогой и завистью смотрела на его величие, а Франция, самая мощная его союзница, встревоженная грозным ростом его могущества и всё более властным его тоном, искала новых союзников уже тогда, когда он только переходил через Лех, и старалась остановить победоносное шествие этого гота, дабы восстановить политическое равновесие в Европе.

Слабые узы солидарности, с помощью которых Густав-Адольф не без больших усилий поддерживал единство протестантских членов империи, распались после его смерти. Союзникам предстояло либо возвратиться к прежней свободе, либо объединиться в новом союзе. Первое лишало их всех выгод, добытых ими ценою потоков крови, и неминуемо подвергало их опасности пасть жертвой врага, которого они только благодаря своему единству сдерживали и даже одолевали. Поодиночке ни Швеция, ни любой государь Германии не могли бы бороться с императором и лигой, и поэтому мир, полученный при таких обстоятельствах, заставил бы признать волю неприятеля законом. Союз, стало быть, был равно необходимым условием как в случае заключения мира, так и в случае продолжения войны. Но мир при таком положении вещей мог быть заключён не иначе, как в ущерб союзным державам. Со смертью Густава-Адольфа у неприятеля появились новые надежды, и как ни шатко было его положение после битвы при Люцене, исчезновение самого опасного из всех противников, было слишком пагубным для союзников и слишком благоприятным для императора обстоятельством, чтобы не пробудить в нём самых радужных надежд и не подвигнуть его на продолжение войны. Неизбежным следствием гибели короля Шведского должен был быть раскол, по меньшей мере временный, между союзниками, а как выгоден был для императора и для лиги такой раскол в среде врагов! Чрезвычайными выгодами, каких можно было ожидать при этом обороте дела, он не мог пожертвовать ради мира, от которого выиграл бы не больше других; да и союзники не могли согласиться на такой мир. Естественнейшим решением было, таким образом, продолжение войны, а необходимейшим средством для этого признано было объединение.

Но как возобновить это объединение и где набраться сил для продолжения войны? Не могущество шведского государства, а только дарование и личный авторитет его усопшего властелина доставили ему преобладающее влияние в Германии и столь огромную власть над умами; и даже этому властелину удалось связать государей слабыми и ненадёжными узами объединения, лишь преодолев бесконечные трудности. С ним исчезло всё, что было обязано своим возникновением ему одному, его личным качествам, и связь между имперскими чинами рушилась вместе с надеждами, на которых она зиждилась. Многие из государей поспешно сбрасывают с себя ярмо, которое они несли не без глухого ропота; другие стремятся сами завладеть кормилом, которое они с великим неудовольствием видели в руках Густава, но при жизни короля не имели силы оспаривать у него. Одни, искушённые соблазнительными обещаниями императора, поспешно покидают общий союз; другие, удручённые тяготами четырнадцатилетней войны, малодушно ищут какого бы то ни было, хотя бы пагубного для них, мира. Предводители армий, главным образом германские государи, не могут сговориться о назначении главнокомандующего, и никто не хочет унизиться до исполнения приказаний другого. Нет согласия ни в совете, ни на поле битвы, и общему делу грозит опасность погибнуть из-за господства духа раздора.