Чтение онлайн

Густав не оставил мужского потомства; престол унаследовала его шестилетняя дочь Христина. Неизбежные недостатки регентства были несовместимы с силой и решительностью, какие Швеция должна была выказать в этот критический момент. Могучий гений Густава-Адольфа завоевал слабому и незаметному государству такое место в ряду европейских держав, какое оно не могло сохранить, лишившись удачи и гения своего созидателя и отказ от которого означал бы вместе с тем позорное признание своего бессилия. Несмотря на то, что германская война велась в основном на средства Германии, уже и та незначительная доля людьми и деньгами, какую должна была давать Швеция из своих средств, истощила это бедное государство, и крестьянин изнемогал под бременем тягот, которые пришлось на него возложить. Добытые в Германии богатства достались лишь некоторым знатным лицам и военным, но сама Швеция была по-прежнему бедна. Правда, одно время национальная слава льстила шведам и заставляла подданных мириться с этими тяготами; уплачиваемые ими налоги можно было рассматривать как ссуду, которая в удачливой руке Густава-Адольфа приносит высокие проценты и будет с лихвой возвращена благодарным государём по заключении славного мира. Надежды эти развеялись после смерти короля, и обманутый народ с грозным единодушием требовал освобождения от удручавших его тягот.

Но дух Густава-Адольфа жил ещё в тех выдающихся людях, которым он вверил управление государством. Как ни страшна была для них внезапная весть о его гибели, она не лишила их мужества, и дух древнего Рима времён Бренна и Ганнибала одушевляет благородное собрание. Именно потому, что столь дорогой ценой пришлось расплатиться за приобретённые выгоды, немыслимо было добровольно от них отказаться; столь тяжкая утрата — гибель короля — должна была быть возмещена шведам. Государственный совет, вынужденный либо решиться на бедствия истощающей сомнительной войны, либо пойти на полезный, но позорный мир, мужественно выбирает путь опасности и славы, и мир с радостным изумлением взирает на этих почтенных старцев, ныне действующих со всей бодростью, свойственной юности. Окружённый недремлющими врагами, внутренними и внешними, знающий, что со всех границ государства надвигаются опасности, этот достойный уважения сенат вооружается против них столь же мудро, сколь и мужественно, и, едва имея силы отстоять существование государства, в то же время стремится к расширению его границ.

Кончина короля и малолетие его дочери Христины дали новый толчок старым притязаниям Польши на шведский престол, и сын Сигизмунда, король Владислав, без устали вёл переговоры, стараясь приобрести сторонников в Швеции. Поэтому регенты, не теряя ни минуты, провозглашают в Стокгольме королевой шестилетнюю малютку и учреждают регентство. Все лица, состоящие на государственной службе, должны присягнуть новой повелительнице. Всякая переписка с Польшей воспрещается, и все заявления предыдущих королей, направленные против потомства Сигизмунда, подтверждаются торжественными актами. Предусмотрительно возобновляется дружба с царём Московским, чтобы силою оружия этого государя успешнее сдерживать враждебную Польшу. Зависть Дании исчезла после смерти Густава-Адольфа, а вместе с ней исчезли и опасения, ранее стоявшие на пути к доброму согласию между обоими соседями. Попытки врагов вооружить против Швеции Христиана IV теперь не имели успеха, а живейшее желание дальновидного датского короля — женить своего сына Ульриха на юной королеве, — удерживало его в состоянии нейтралитета. В то же время Англия, Голландия и Франция шлют шведскому государственному совету ободряющие уверения в неизменной дружбе и содействии и единодушно призывают его как можно решительнее продолжать столь славную войну. Насколько серьёзные основания имела Франция радоваться смерти шведского героя, настолько ясна была для неё и необходимость оставаться в союзе со Швецией. Нельзя было допустить поражения этой державы в Германии, не подвергая себя тем самым величайшей опасности. Недостаток собственных сил принуждал Францию либо решиться на немедленный и невыгодный мир с Австрией, при котором она лишилась бы результатов всех трудов, направленных на ограничение этой опасной державы, либо же нужда и отчаяние научили бы армии содержать себя в землях владетельных князей-католиков своими средствами и Франция явилась бы тогда изменницей перед этими государствами, отдавшимися под её мощное покровительство. Гибель Густава-Адольфа не только не разорвала связи Франции со Швецией, но, наоборот, сделала эту связь ещё более необходимой для обоих государств и гораздо более выгодной для Франции. Лишь теперь, когда не стало того, кто простёр свою руку над Германией и охранял пределы этого государства от алчности французов, могла Франция беспрепятственно осуществить свои замыслы касательно Эльзаса и тем дороже продать немецким протестантам свою помощь.

Усиленные этими союзами, уверенные в спокойствии внутри страны и защищённые извне хорошей пограничной охраной и флотом, правители Швеции ни на миг не поколебались в решимости продолжать войну, в которой мало что могли потерять, но зато имели шансы, в случае удачи шведского оружия, получить, как вознаграждение за издержки или как военную добычу, какую-либо из германских областей. Чувствуя себя за морем в безопасности, Швеция рисковала одинаково мало и в случае вытеснения её войск из Германии и в случае добровольного их ухода из этой страны, а между тем первое было столь же почётно, сколько позорно второе. Чем больше смелости выказывала Швеция, тем более она внушала доверия союзникам и уважения врагам, тем больших выгод можно было ожидать при заключении мира. Если бы она и оказалась слишком слабой, чтобы привести в исполнение широчайшие замыслы Густава, то во имя его великой памяти она была обязана напрячь все силы, считаясь лишь с одним-единственным препятствием — необходимостью. Жаль только, что своекорыстные мотивы сыграли в этом славном решении большую роль, и поэтому нет возможности безоговорочно восхищаться им. Тем, кто сам не испытал бедствий войны, а, наоборот, обогатился благодаря ей, — тем, разумеется, легко было подать голос за её продолжение, ибо в конце концов все бремя войны падало ведь на одну Германию, и те области, на которые Швеция рассчитывала, должны были достаться ей весьма дёшево, если принять во внимание, что численность войск, которые она посылала на театр военных действий, была ничтожна, что её полководцы теперь возглавляли войска, по преимуществу состоявшие из немецких солдат, и что в основном она ведала почётным наблюдением за ходом войны и переговоров.

Но именно это наблюдение было несовместимо с отдалённостью шведского регентства от театра войны и с медлительностью, неизбежной при коллегиальном управлении делами. Одному всеобъемлющему уму следовало вверить заботу об интересах Швеции и самой Германии, поручить по своему усмотрению решать вопросы о войне и мире, о заключении нужных союзов и о судьбе завоёванных земель. Необходимо было облечь этого высокого сановника диктаторскими полномочиями и окружить его всем авторитетом той власти, которую он воплощал, чтобы поддерживать её достоинство, чтобы согласовать общие действия, чтобы придать должный вес её распоряжениям и таким образом во всех отношениях заменить государя, преемником которого он стал. Такой человек был найден в лице канцлера Оксеншерны, первого министра и, что ещё важнее, друга покойного короля. Посвящённый во все тайны своего властелина, хорошо знакомый со всеми делами Германии и других европейских государств, он бесспорно являлся наилучшим исполнителем замыслов Густава-Адольфа во всём их объёме.

Оксеншерна был как раз на пути в Верхнюю Германию, где предполагал созвать представителей четырёх верхних округов, когда в Ганау его настигла весть о кончине короля. Этот страшный удар поразил любящее сердце друга, ошеломил государственного деятеля. Он потерял всё, что было дорого его душе. Швеция потеряла лишь короля, Германия — лишь защитника, Оксеншерна потерял творца своего счастия, ближайшего друга, создателя своих идеалов. Но всех тягостнее поражённый общим несчастьем, он первый преодолел его силою своей воли, ибо никто, кроме него, не мог совладать с последствиями того, что произошло. Его проницательный взор видел все препятствия, стоявшие на пути к исполнению его замыслов: малодушие чинов, интриги неприятельских держав, раздоры в среде союзников, зависть вождей, нежелание имперских государей подчиниться иноземному руководству. Но именно это глубокое понимание положения, раскрывшее пред ним всю огромность бедствия, указало ему также и способы справиться с ним. Важнее всего было поднять упавший дух более слабых имперских чинов, покончить с тайными происками врагов, утишить зависть более могущественных союзников, добиться активной помощи со стороны дружественных держав, и особенно Франции, но прежде всего — собрать воедино осколки германского союза и тесными и прочными узами связать разъединённые силы партии. Смятение, в какое повергла немецких протестантов гибель их верховного вождя, могло с одинаковой вероятностью побудить их либо к более тесному союзу со Швецией, либо к поспешному миру с императором, и лишь от дальнейшего поведения Швеции зависел их выбор между этими двумя решениями. Всякое, хотя бы ничтожное проявление малодушия могло всё погубить. Лишь явная уверенность Швеции в своих силах могла воодушевить немцев благородным мужеством. Было очевидно, что все старания австрийского двора отвлечь их от союза со Швецией будут безуспешны, если удастся показать им, в чём для них истинная выгода, и побудить их к открытому и формальному разрыву с императором.

Конечно, прежде чем эти меры были приняты и между правительством и его министром достигнуто необходимое согласие по важнейшим вопросам, прошло много драгоценного для шведской армии времени, и этим как нельзя лучше воспользовался неприятель. Если бы император внял разумным советам герцога Фридландского, он имел бы в ту пору полную возможность совершенно уничтожить шведские войска в Германии. Валленштейн советовал ему объявить полную амнистию и предложить протестантским государям выгодные условия мира. В тот момент, когда протестантская партия ещё была во власти ужаса, обуявшего её после гибели Густава-Адольфа, такое заявление возымело бы сильнейшее действие и повергло бы менее непримиримых князей к стопам императора, Но ослеплённый неожиданной удачей и сбитый с толку нашёптываниями Испании, император ожидал более блестящих результатов от оружия и, вместо того чтобы внять предложениям сговориться, поспешил увеличить свою армию. Испания, обогащённая десятиной с церковных имуществ, дарованной ей папой, поддерживала императора значительными субсидиями, вела за него переговоры с саксонским двором и поспешно вербовала в Италии войска для военных действий в Германии. Курфюрст Баварский тем временем значительно усилил свои войска, и герцог Лотарингский по своему неспокойному характеру тоже не оставался бездеятельным при столь счастливом повороте событий. Но в то время как враги деятельно старались воспользоваться несчастьем шведов, Оксеншерна также делал всё возможное, чтобы ликвидировать пагубные последствия этого несчастья.

Не столько опасаясь явного врага, сколько зависти союзных держав, Оксеншерна покинул Верхнюю Германию, соратничество которой было обеспечено завоеваниями и союзами, и лично отправился в путь с целью удержать нижнегерманских государей от полного разрыва с ним или образования частного союза между ними, что было бы для Швеции не менее пагубно. Оскорблённый властностью, с которой канцлер взял на себя руководство делами, и до крайности раздражённый мыслью, что ему придётся принимать предписания от шведского дворянина, курфюрст Саксонский снова решился на опасный разрыв со Швецией, и вопрос был лишь в том, примириться ли безоговорочно с императором, или сделаться вождём протестантов, чтобы вместе с ними образовать в Германии третью партию. Такие же намерения питал герцог Брауншвейгский Ульрих, достаточно ясно раскрывший их тем, что он воспретил шведам производить набор войск в своих владениях и пригласил чинов Нижней Саксонии в Люнебург для заключения ими союза. Один лишь курфюрст Бранденбургский из зависти к тому влиянию, какое могла получить Саксония в Нижней Германия, выказывал некоторую преданность интересам шведской короны, которую он в мечтах видел уже на голове своего сына. Хотя Оксеншерне был оказан при дворе Иоганна-Георга самый почётный приём, однако, несмотря на личное предстательство курфюрста Бранденбургского, ему удалось добиться от этого государя лишь неопределённых уверений в неизменной дружбе. Больший успех имел он у герцога Брауншвейгского, с которым говорил гораздо решительнее. Швеция владела тогда архиепископством Магдебургским, епископ которого имел право собирать нижнесаксонский сейм. Канцлер заявил, что это верховное право принадлежит его державе, и благодаря его настойчивости это опасное собрание на сей раз не состоялось. Но общего союза протестантов — главной цели предпринятого им путешествия и всех его дальнейших трудов — ему не удалось добиться ни теперь, ни впоследствии, и он вынужден был удовлетвориться отдельными непрочными союзами в саксонских округах и ещё более слабой помощью Верхней Германии.

Ввиду господствующего положения, занимаемого баварцами на Дунае, собрание четырёх верхних округов, местом которого сперва избрали Ульм, было перенесено в Гейльброн, куда прибыли представители двенадцати имперских городов и блестящая толпа законоведов, князей и графов. Прислали своих уполномоченных также иностранные государства — Франция, Англия и Голландия, и Оксеншерна появился на нём со всей пышностью представителя короны, величие которой ему предстояло утверждать. Он сам руководил собранием и делал доклады, которые определяли ход совещаний. Выслушав от всех собравшихся здесь чинов уверения в непоколебимой верности, преданности и единодушии, он потребовал, чтобы они формально и торжественно объявили императора и лигу своими врагами. Но насколько для шведов было важно довести враждебные отношения между императором и чинами до формального разрыва, настолько сами чины мало были склонны решительным шагом отрезать себе всякую возможность примирения и таким образом полностью отдать свою судьбу в руки шведов. Они находили, что формальное объявление войны бесполезно и ненужно, поскольку она ведётся, и их стойкое сопротивление заставило канцлера умолкнуть. Ещё более оживлённые споры вызвал третий, наиважнейший вопрос, обсуждавшийся собранием, — вопрос об изыскании средств на продолжение войны и о взносах чинов на содержание войск. Правило Оксеншерны — взваливать как можно большую часть общего бремени на германские государства — было несовместимо с принципом чинов давать как можно меньше. Здесь шведский канцлер познал пренеприятную истину, которую до него познали тридцать императоров, что из всех тягостных дел самое тягостное — добывать от немцев деньги. Вместо того чтобы согласиться отпускать необходимые для вновь организуемых армий суммы, ему красноречиво перечисляли все бедствия, причинённые уже существующими армиями, и требовали облегчения прежних тягот в тот момент, когда надо было взять на себя новые. Дурное настроение, вызванное в чинах денежными требованиями канцлера, породило тысячи жалоб, и бесчинства войск во время переходов и постоев были изображены с ужасающей правдивостью.

Находясь на службе у двух самодержавных государей, Оксеншерна не привык к формальностям и медленному ходу республиканских совещаний и не был способен терпеливо выслушивать возражения. Всегда готовый действовать, когда признавал это необходимым, и непоколебимый в однажды принятом решении, он не понимал непоследовательности большинства людей, которые жаждут достичь цели — и ненавидят потребные к тому средства. Крутой и властный от природы, он здесь сознательно показал себя таким, ибо теперь всё зависело от того, чтобы твёрдым, самоуверенным поведением прикрыть бессилие Швеции и, усвоив себе повелительный тон, стать в самом деле властелином. Что удивительного, если при таком расположении он чувствовал себя среди немецких учёных и чинов совсем не в своей сфере и доходил до отчаяния от немецкой обстоятельности — характерной черты немцев во всех их общественных совещаниях. Пренебрегая древним порядком, которому вынуждены были подчиняться могущественнейшие из императоров, он отверг все письменные рассуждения, столь любезные немецкой медлительности; он не понимал, как можно десять дней препираться о статье, которую, казалось ему, надо было принять, как только она была оглашена. Но как ни сурово было его отношение к чинам, он всё же нашёл их вполне склонными и готовыми принять четвёртую статью, касавшуюся его самого. Когда он перешёл к вопросу о необходимости дать учреждаемому союзу главу и руководителя, эта честь была единогласно присуждена Швеции, и его всепокорнейше просили послужить общему делу своим просвещённым умом и взять на себя бремя высшего надзора. Но чтобы обеспечить себя от злоупотребления высшей властью, которую этим назначением отдавали в его руки, к нему, не без внушений Франции, приставили под названием помощников несколько человек наблюдателей, которые должны были ведать финансами союза и имели голос в вопросах набора, расположения и передвижения войск. Оксеншерна энергично восстал против такого ограничения своей власти, затруднявшего выполнение любого дела, требующего быстроты или скрытности, и лишь с большим трудом отвоевал себе право поступать в военных делах по своему усмотрению. Наконец, канцлер коснулся также щекотливого вопроса о вознаграждении, какого Швеция может ждать от благодарности своих союзников по окончании войны; он льстил себя надеждой, что ему назовут Померанию, которую в первую очередь имела в виду Швеция, и пообещают деятельную поддержку чинов для приобретения этой области. Но всё ограничилось туманными и ненадёжными уверениями в том, что при заключении мира все будут стоять друг за друга. Что сдержанность чинов в этом вопросе отнюдь не проистекала из уважения к имперской конституции, доказывается той щедростью, какую, предполагали выказать канцлеру в нарушение священнейших законов империи. Ему едва не предложили в вознаграждение архиепископство Майнцское, которым он и так владел по праву завоевания, и лишь с трудом удалось французскому послу предотвратить этот шаг, столь же неразумный политически, сколь и постыдный. Как ни мало соответствовал исход совещания желаниям Оксеншерны, всё же он достиг важнейшей своей цели: руководство всеми делами отныне принадлежало ему, его державе, чины четырёх великих округов были связаны более тесными и прочными узами, а на содержание армии был определён ежегодный взнос в два с половиною миллиона талеров.

Такая уступчивость со стороны чинов заслуживала благодарности Швеции. Через несколько месяцев после смерти Густава-Адольфа пфальцграф Фридрих, снедаемый тоской, закончил свою печальную жизнь. Этот жалкий государь в течение восьми месяцев обременял придворный штат своего покровителя и, повсюду гоняясь за ним в его свите, расточил ничтожные остатки своего достояния. Наконец, он приблизился к цели своих желаний, и пред ним раскрылось более светлое будущее, как вдруг смерть унесла его покровителя. Но то, что казалось ему величайшим несчастьем, имело самые благоприятные последствия для его преемника. Густав-Адольф мог позволить себе откладывать возвращение его владений и умалить ценность этого дара тягостными оговорками; Оксеншерна, для которого дружба Англии, Голландии, Бранденбурга и доброе расположение всех вообще протестантских чинов были неизмеримо важнее, вынужден был исполнить долг справедливости. Поэтому, на том же собрании в Гейльброне он передал наследникам Фридриха как все завоёванные уже, так и могущие быть завоёванными в будущем пфальцские земли, за исключением лишь Мангейма, который должен был остаться в руках шведов до возмещения военных издержек. Канцлер не ограничивал своей любезности Пфальцским домом; другие союзные государи, правда, несколько позже, также получили от Швеции доказательства признательности, которая обошлась этой державе столь же дёшево.