Чтение онлайн

Итак, Валленштейн достиг своей цели; однако совершенно неожиданное сопротивление командиров разом исторгло его из сладостных мечтаний, в которых он витал до сих пор. К тому же большинство имён было нацарапано так неразборчиво, что в этом нельзя было не видеть злого умысла. Но вместо того чтобы призадуматься над этим предостерегающим указанием судьбы, он дал исход своему раздражению в недостойных нареканиях и проклятиях. Созвав к себе командиров на следующее утро, он лично повторил им всё то, что Илло накануне изложил в своей речи. Излив своё негодование против двора в горчайших упрёках и насмешках, он напомнил им об их вчерашней строптивости и заявил, что их поведение заставляет его отказаться от своего обязательства. Безмолвные и удручённые разошлись командиры, но после непродолжительного совещания они вновь явились в приёмную герцога, принесли извинения в том, что произошло накануне, и предложили снова дать свою подпись.

Теперь оставалось только получить такое же обязательство и от неявившихся военачальников или же, в случае отказа, лишить их свободы. Поэтому Валлейнштейн возобновил приглашение, настойчиво призывая их поспешить приездом. Но ещё в пути до них дошла молва о том, что произошло в Пильзене, и это побудило их не торопиться. Альтрингер под предлогом болезни остался в укреплённом замке Фрауэнберг. Галлас хотя и явился, но лишь для того, чтобы затеи в качестве очевидца дать императору более точные сведения о грозящой ему опасности. Сведения, сообщённые им и Пикколомини, сразу превратили мрачные предположения двора в ужасающую уверенность. Такие же вести, полученные в то же время из других мест, не допускали дальнейших сомнений, а быстрая смена комендантов в силезских и австрийских крепостях, по-видимому, указывала на весьма подозрительные замыслы. Опасность была близка и требовала неотложных мероприятий. Однако находили неудобным начать с исполнения приговора и намеревались строго соблюсти закон. Поэтому тем военачальникам, на преданность которых вполне полагались, были вручены секретные приказы любым способом взять под стражу герцога Фридландского вместе с обоими его соучастниками — Илло и Терцки — и отправить в надёжное место, где им могли бы учинить допрос и заставить их дать отчёт в своих действиях. Если же невозможно будет выполнить это мирным путём, то в видах общественной безопасности их следует захватить живыми или мёртвыми. В то же время генерал Галлас получил на руки открытый лист, коим это распоряжение императора доводилось до сведения всех командиров и офицеров, вся армия освобождалась от своих обязанностей по отношению к изменнику и до назначения нового главнокомандующего препоручалась генерал-лейтенанту Галласу. Чтобы облегчить обманутым отступникам возврат к исполнению их долга и не повергнуть их в отчаяние, обещали полную амнистию за всё, что совершено было в Пильзене против его императорского величества.

Генерал Галлас отнюдь не был рад оказанной ему чести. Он находился в Пильзене, на глазах у того, чья судьба была ему вверена, во власти врага, располагавшего для наблюдения за ним сотнями соглядатаев. Если Валленштейн проведает о тайном поручении, возложенном на него, Галласа, то ничто в мире не защитит его от мести и отчаяния герцога. Если опасно было скрывать такое поручение, то ещё страшнее было привести его в исполнение. Сокровенных помыслов командиров он не знал, и можно было по меньшей мере сомневаться, захотят ли они, уже сделав такой шаг, поверить посулам императора и разом отказаться от всех тех блестящих надежд, которые они возлагали на Валленштейна. И, наконец, какое дерзновенное предприятие — наложить руку на человека, который до сих пор считался неприкосновенным, который в силу долговременного пользования высшей властью, в силу покорства, обратившегося в привычку, стал предметом глубочайшего благоговения и был вооружён всем, чем может наделить внешний блеск и внутреннее величие; человека, один взгляд которого внушал рабский трепет и который одним мановением даровал жизнь или обрекал на смерть! Схватить, как простого преступника, такого человека среди телохранителей, окружающих его, в стенах города, очевидно, слепо ему преданного, внезапно обратить предмет столь давнего глубокого преклонения в предмет жалости или издевательства — такого поручения мог устрашиться и самый храбрый из людей. Так глубоко внедрились в души солдат герцога трепет и преклонение пред ним, что даже столь чудовищное преступление, как государственная измена, не могло вырвать с корнем их чувств к нему. Галлас понял невозможность исполнить данное ему поручение открыто, на глазах герцога, и заветнейшим его желанием было снестись с Альтрингером, прежде чем решиться на какой-либо шаг. Так как продолжительное отсутствие последнего начало уже возбуждать подозрения герцога, то Галлас вызвался лично отправиться в Фрауэнберг и уговорить Альтрингера, приходившегося ему родственником, явиться в Пильзен. Валленштейн принял это доказательство усердия Галласа столь благосклонно, что предоставил ему свою карету. Весьма довольный успехом своей хитрости, Галлас поспешил оставить Пильзен, предоставив графу Пикколомини следить за действиями Валленштейна; сам он, однако, не преминул, где только мог, огласить императорский приказ, который был принят войсками гораздо лучше, чем он мог ожидать. Вместо того чтобы привезти с собой своего друга в Пильзен, он, наоборот, отправил его в Вену для охраны императора от угрожавшего ему нападения, а сам направился в Верхнюю Австрию, где приближение герцога Бернгарда Веймарского вызвало чрезвычайную тревогу. В Чехии города Будвейс и Табор вновь были заняты императорскими войсками, и приняты были все меры к тому, чтобы дать быстрый, решительный отпор любым действиям изменника.

Так как и Галлас, очевидно, не думал о возвращении, то Пикколомини решился ещё раз испытать легковерие герцога. Он испросил у него позволение съездить за Галласом, и Валленштейн во второй раз дался в обман. Это непонятное ослепление мы можем объяснить лишь как естественное следствие его гордыни, под влиянием которой он никогда не отказывался от однажды составленного себе мнения о человеке и дажо самому себе не признавался в возможной ошибке. Графа Пикколомини он также в своей карете отправил в Линц, где тот не только сейчас же последовал примеру Галласа, но предпринял и дальнейший шаг. Он обещал Валленштейну возвратиться, — он и пускается в обратный путь, но во главе целой армии, с целью захватить герцога в Пильзене. Другое войско, под начальством генерала Суйса, спешило в Прагу, чтобы закрепить этот город за императором и охранять его от возможного нападения мятежников. В то же время Галлас возвещает всем рассеянным повсюду австрийским армиям, что отныне он — единственный полководец, распоряжения которого являются непреложным законом. Во всех императорских лагерях распространяются приказы, которыми герцог вместе с его наперсниками объявлен вне закона и армии освобождены от всяких обязательств по отношению к изменнику.

Примеру, поданному в Линце, следуют все; имя изменника предаётся проклятию; все армии отпадают от него. Наконец, когда уж и Пикколомини не возвращается, повязка спадает с глаз Валленштейна — а страшно его пробуждение. Но и теперь ещё он верит в истинность того, что рекут звёзды, и в преданность армии. В ответ на известие об отпадении Пикколомини он объявляет, что впредь не должно повиноваться никакому приказу, не исходящему непосредственно от него или от Терцки и Илло. Он спешно готовится выступить в Прагу, где намерен, наконец, сбросить маску и открыто объявить себя врагом императора. Под Прагой должны собраться все войска и отсюда с быстротой молнии ринуться на Австрию. Герцог Бернгард, тоже участвующий в заговоре, должен был шведскими войсками поддержать действия герцога и предпринять диверсию на Дунае. Уже Терцки спешил в Прагу, и лишь нехватка лошадей мешала герцогу немедленно последовать за ним с остальными сохранившими верность полками. С великим нетерпением ожидает он известий из Праги и узнаёт, что этот город потерян, генералы предали его, войска изменили ему, заговор раскрыт и Пикколомини, поклявшийся погубить его, двинулся ему навстречу. С ужасающей быстротой рушатся все его планы, обращаются в прах все его чаяния. Он одинок, покинут всеми, кого облагодетельствовал, предан всеми, на кого надеялся. Но именно в таких обстоятельствах познаются великие натуры. Обманувшись во всех своих надеждах, он не отказывается ни от одного из своих замыслов: он ни в чём не отчаивается, потому что сам он ещё существует. Теперь настал момент, когда невозможно обойтись без вожделённой помощи шведов и саксонцев и когда исчезает всякое сомнение в его искренности. Убедившись в твёрдости его намерений и в затруднительности его положения, Оксеншерна и Арнгейм также, отбросив всякие колебания, решают воспользоваться благоприятным случаем и обещают ему поддержку. Саксонией поручено герцогу Францу-Альберту Саксен-Лауэнбургскому доставить ему четыре тысячи воинов; от шведов он должен получить чрез герцога Бернгарда и пфальцграфа Биркенфельдского Христиана шесть тысяч испытанных солдат. Покинув Пильзен с полком Терцки и теми немногими из окружавших его лиц, что остались верными ему или прикидывались такими, Валленштейн поспешил в Эгер, к самой границе королевства, чтобы быть ближе к Верхнему Пфальцу и тем легче соединиться с герцогом Бернгардом. Приговор, объявивший его врагом государства и изменником, ещё не был известен ему. Лишь в Эгере поразил его этот громовый удар. Он ещё рассчитывал на ту армию, которую генерал Шафготш держал в Силезии наготове для него, и по-прежнему тешил себя надеждою, что многие даже из числа тех, кто изменил ему, вновь возвратятся к нему при первом проблеске возврата счастья. Даже во время бегства в Эгер — так мало это страшное испытание смирило его отважную душу — он ещё лелеял дерзновенный замысел низвергнуть императора с престола. В этих обстоятельствах некто из его свиты попросил разрешения подать ему совет. «Для императора, — начал он, — ваша светлость являетесь известным, великим и весьма уважаемым сановником; для неприятеля вы — пока что сомнительный король. Неразумно рисковать надёжным ради ненадёжного. Неприятель воспользуется вашей особой, потому что случай очень уж благоприятен, но ваша светлость всегда будут у него на подозрении, и он всегда будет опасаться, что когда-нибудь вы с ним поступите так же, как теперь — с императором. Поэтому одумайтесь, пока не поздно». — «Что же будет тогда?» — возразил герцог. «У вас в сундуках сорок тысяч «солдат» (золотых с вычеканенными на них латниками), — ответил тот. — Прихватив их с собой, отправьтесь прямо к императорскому двору. Объясните там, что все ваши действия в последнее время имели целью лишь одно — испытать верность императорских слуг и отличить благонамеренных от подозрительных. И так как большинство из них оказалось склонным к измене, то вы и явились предостеречь его императорское величество от этих опасных людей. Таким образом, каждого, кто теперь захочет изобразить вас преступником, вы сможете выставить изменником. При императорском дворе вас с сорока тысячами золотых примут, разумеется, с распростёртыми объятиями, и вы снова станете важной особой». — «Совет недурен, — ответил Валленштейн после некоторого раздумья, — да чёрт его знает!»

В то время как герцог неутомимо вёл из Эгера переговоры с неприятелем, вопрошал звёзды и предавался новым надеждам, чуть не на его глазах оттачивался кинжал, положивший конец его дням. Императорский приговор, объявлявший его вне закона, возымел своё действие, и карающая Немезида обрекла неблагодарного погибнуть под ударами неблагодарности. Из всех своих офицеров Валленштейн особо отличал ирландца по имени Лесли и облагодетельствовал его. Не кто иной, как этот человек, счёл себя призванным привести в исполнение смертный приговор над герцогом и заслужить кровавую награду. Как только Лесли появился в свите герцога в Эгере, он поспешил раскрыть коменданту этого города, полковнику Бутлеру, и подполковнику Гордону — шотландцам и протестантам — все коварные замыслы герцога, необдуманно доверившего ему их в пути. В лице Гордона и Бутлера Лесли нашёл людей, способных на решительный шаг. Им предстоял выбор между долгом и изменой, между законным властителем и беглым, всеми покинутым мятежником. То обстоятельство, что этот мятежник был их благодетелем, не могло, однако, внушить им хотя бы минутное колебание в выборе. Все трое торжественно клянутся друг другу свято хранить верность императору, а верность требует скорейших действий против общего врага. Обстоятельства благоприятствуют им, и злой дух герцога сам отдаёт его в руки мести. Но, чтобы не лишать правосудия его законных полномочий, решено было представить жертву живой, и заговорщики расстаются, приняв отважное решение схватить полководца, не умертвив его. Покровом глубокой тайны облечён этот мрачный заговор, а Валленштейн, не подозревая о нависшей над ним гибели, наоборот, льстит себя уверенностью, что в эгерском гарнизоне найдёт храбрейших и вернейших своих защитников.

В ту пору ему вручают императорские указы, содержащие приговор и обнародованные во всех лагерях. Теперь он уясняет себе подлинные размеры угрожающей ему опасности, всю невозможность отступления, всю безысходность своего одиночества, всю необходимость сдаться врагу на милость или немилость. Все муки своей раненой души он изливает пред Лесли, и безмерное волнение исторгает у него последнюю тайну. Он поверяет этому подчинённому своё решение сдать пфальцграфу Биркенфельдскому Эгер и Эльбоген — ключи к королевству, — и в то же время говорит ему о предстоящем прибытии в Эгер герцога Бернгарда, о котором ему возвестил гонец, прискакавший минувшей ночью. Узнав эту тайну, Лесли немедленно посвящает в неё остальных участников заговора, и они изменяют первоначальное своё решение. Нависшая опасность уже не позволяет думать о пощаде. Эгер может каждую минуту перейти в руки неприятеля, и внезапный переворот возвратит их пленнику свободу. Чтобы избежать этой беды, они решают в следующую ночь убить Валленштейна вместе с его приверженцами.

Чтобы всё обошлось как можно тише, решено было покончить дело во время банкета, устроенного полковником Бутлером в Эгерском замке. Все прочие явились — лишь Валленштейн, слишком взволнованный, чтобы принять участие в весёлой пирушке, отказался, принеся свои извинения. Пришлось таким образом по отношению к нему изменить намеченный план; с остальными решено было поступить как условлено. Ничего не подозревая, явились все три полковника — Илло, Терцки, Вильгельм Кински — и с ними ротмистр Нейман, весьма способный офицер, которому Терцки обыкновенно поручал всякое сложное дело, требовавшее сообразительности. До их прибытия в замок заговорщики ввели туда самых надёжных солдат из гарнизона, открыв им свои замыслы. Солдаты заняли все выходы, а в чулане возле столовой были спрятаны шестеро бутлеровских драгун, которые по условному знаку должны были выскочить и перебить изменников. Не помышляя об опасности, уже нависшей над их головами, гости беспечно предались пиршественным утехам и, наполнив чаши, провозглашали здравицы во славу Валленштейна — уже не императорского слуги, а самодержавного государя. Вино развязало им языки, и Илло чрезвычайно самоуверенно заявил, что через три дня здесь будет армия, равной которой Валленштейн никогда ещё не возглавлял. «Да, — прервал Нейман, — и тогда он надеется омыть руки в австрийской крови». Среди этих разговоров приносят десерт, и тут Лесли даёт условленный знак занять подъёмный мост и забирает ключи от всех ворот замка. Столовая вдруг наполняется вооружёнными людьми; с нежданным кличем: «Да здравствует Фердинанд!» — становятся они за креслами тех гостей, которые заранее были им указаны. Ошеломлённые, предчувствуя гибель, вскакивают четверо сообщников со своих мест. Кински и Терцки заколоты, прежде чем они успели схватиться за оружие; Нейману удаётся во время суматохи убежать во двор, но там часовые узнают его и тотчас убивают. Один Илло сохранил достаточное присутствие духа, чтобы обороняться. Прислонившись к окну, он осыпал Гордона горькими упрёками в предательстве и вызывал его на честный рыцарский бой. Отчаянно защищаясь, он убил двоих врагов и пал, подавленный численным превосходством, поражённый десятью ударами. Тотчас после этого Лесли поспешил в город, чтобы предупредить возможные волнения; увидя, как он бежит запыхавшись, часовые у ворот замка выстрелили в него, думая, что это кто-либо из изменников, но промахнулись. Эти выстрелы всполошили стражу во всём городе, и лишь благодаря скорому появлению Лесли караульные успокоились. Он обстоятельно рассказал им о заговоре герцога и о принятых против него мерах, о судьбе четырёх мятежников и об участи, ожидающей самого главаря. Встретив со стороны солдат полную готовность оказать ему поддержку, он снова взял с них клятву оставаться верными императору, жить и умереть за правое дело. Вслед затем из замка в город было отправлено сто бутлеровских драгун с поручением объезжать улицы, чтобы держать в страхе приверженцев герцога и предотвратить всякую смуту. Одновременно все ворота города Эгера были заняты солдатами, а доступ к замку герцога, выходившему на рыночную площадь, преграждён многочисленным надёжным отрядом, так что герцог уже не мог ни ускользнуть, ни получить помощь извне.

Но прежде чем приступить к делу, заговорщики долго ещё совещались в замке, убить ли герцога, или удовлетвориться его арестом. Обагрённые кровью, попирая, можно сказать, трупы перебитых наперсников Валленштейна, эти жестокие сердца содрогнулись пред чудовищным злодеянием — насильственно прервать столь славную жизнь. Они видели его вождём в сражениях, в дни его счастья, окружённого победоносной армией, в полном блеске его властного величия, — и снова их обуял привычный страх. Но мысль о неминуемой опасности подавляет эту мимолётную слабость. На память приходят те угрозы, которые за столом выкрикивали Илло и Нейман; мысленно они видят, как саксонцы и шведы приближаются к Эгеру с мощной армией, и нет для них спасения, если сейчас не погибнет изменник. Итак, первоначальное решение остаётся в силе, и намеченный убийца, ирландец, капитан Деверу, получает кровавый приказ.

Меж тем как в Эгерском замке три заговорщика решали участь Валленштейна, сам он вёл долгую беседу с астрологом Сени, стараясь прочитать её в звёздах. «Опасность не миновала», — пророчески изрёк звездочёт. «Опасности нет, — ответил герцог, словно желая подчинить само небо своей воле, — но что ты в ближайшем будущем очутишься в темнице, — продолжал он столь же пророчески, — это, друг мой Сени, начертано в звёздах». Затем Валленштейн расстался с астрологом и уже лежал в постели, когда пред дворцом появился капитан Деверу с шестью алебардщиками. Часовые, не раз видевшие, как он входил к герцогу и выходил от него в неурочное время, беспрепятственно пропустили их всех. Повстречавшийся им на лестнице паж хотел было поднять тревогу, — его прикончили на месте. В комнате перед спальней убийцы натыкаются на камердинера, только что ушедшего от своего господина и запершего дверь на ключ. Приложив палец к губам, испуганный раб подаёт им знак не шуметь, так как герцог только что заснул. «Теперь, любезный, — восклицает Деверу, — как раз пора шуметь!» С этими словами он бросается к запертой двери, изнутри заложенной засовом, и ногой высаживает её.

Пробуждённый ружейным выстрелом от первого сна, Валленштейн бросается к окну, чтобы позвать стражу. В эту минуту из окон смежного флигеля доносятся до него рыдания и вопли графинь Терцки и Кински, только что узнавших, что их мужья убиты. Прежде чем он уяснил себе значение этого страшного события, Деверу со своими подручными уже вломился в комнату. В одной рубашке, как вскочил с постели, Валленштейн стоял у окна, прислонясь к столу. «Так это ты, негодяй, задумал предать врагу войско императора и сорвать корону с главы его величества? — кричит Деверу. — Умри же!» Он помедлил минуту-другую, как бы дожидаясь ответа. Но изумление и надменность замыкают уста герцога. Широко раскинув руки, принимает он смертельный удар в грудь и безмолвно падает, обливаясь кровью.