Чтение онлайн

С занятием Регенсбурга планы герцога Бернгарда расширяются, и даже Бавария становится слишком тесным поприщем для его отваги. Он хочет продвинуться к пределам Австрии, возмутить протестантских крестьян против императора и возвратить им прежнюю свободу совести. Он захватил уже Штраубинг, меж тем как другой шведский полководец овладел северным берегом Дуная. Несмотря на суровую погоду, он во главе своих шведов доходит до устья Изара и на глазах баварского генерала фон Верта, расположившегося здесь лагерем, переправляет через реку свои войска. Теперь трепещут Пассау и Линц, и объятый ужасом император вновь и вновь шлёт Валленштейну увещания и приказы спешить на выручку Баварии. Но вдруг победоносный Бернгард сам добровольно кладёт предел своим завоеваниям. Имея пред собой Инн, берега которого защищены рядом укреплённых замков, позади себя — две неприятельские армии, враждебную страну и Изар, где ни одно укрепление не прикрывает его с тыла, а подмёрзшая земля не позволяет окопаться, подвергаясь опасности столкнуться со всей армией Валленштейна, который, наконец, решился двинуться к Дунаю, Бернгард своевременным отступлением избегает риска быть отрезанным от Регенсбурга и окружённым врагами. Он поспешно переходит Изар и Дунай, чтобы защитить от Валленштейна свои завоевания в Верхнем Пфальце, и даже не пытается избежать сражения с этим полководцем. Но Валленштейн, у которого и в мыслях не было совершать на Дунае великие подвиги, не дожидается его и, даже не дав баварцам по-настоящему порадоваться своему появлению, опять исчезает в Чехии. Тогда Бернгард заканчивает свой славный поход и даёт своим войскам заслуженный отдых на зимних квартирах в неприятельской стране.

Пока Густав Горн в Швабии, пфальцграф Биркенфельдский, генерал Баудиссин и рейнграф Отто-Людвиг на Верхнем и Нижнем Рейне, а герцог Бернгард на Дунае столь успешно ведут войну, славу шведского оружия в Нижней Саксонии и Вестфалии с таким же блеском поддерживают герцог Люнебургский и ландграф Гессен-Кассельский. Крепость Гамельн взята герцогом Георгом после упорнейшего сопротивления, а соединённая армия шведов и гессенцев одерживает при Ольдендорфе блистательнейшую победу над императорским генералом фон Гронсфельдом, командующим на Везере. В этом сражении показал себя достойным своего отца граф Вазабург, побочный сын Густава-Адольфа. Шестнадцать пушек, весь императорский обоз и семьдесят четыре знамени достались шведам; пеприятель оставил на месте около трёх тысяч убитых, и почти столько же солдат было взято в плен. Городом Оснабрюк овладел шведский полковник Книпгаузен, а Падеборном ландграф Гессен-Кассельский, но зато пришлось уступить императорским войскам весьма важный для шведов город Бюкебург. Почти во всех концах Германии победа была на стороне шведского оружия, и в течение года, прошедшего после смерти Густава-Адольфа, не ощущалось никаких следов утраты, понесённой в лице великого вождя.

При описании важнейших событий, ознаменовавших военные действия 1633 года, естественное изумление вызывает бездействие человека, на которого возлагались наибольшие надежды. Среди всех полководцев, деяния которых занимали нас в эту войну, никто не мог сравниться по опытности, дарованию и славе с Валленштейном, и, однако, именно он исчезает из виду после люценского сражения. Гибель его великого противника безраздельно предоставляет ему поприще славы. Вся Европа напряжённо ждёт от него подвигов, которые должны изгладить память о его поражении и явить миру превосходство его военного гения, а он бездеятельно пребывает в Чехии, хотя поражения императора в Баварии, в Нижней Саксонии, на Рейне настоятельно требуют его вмешательства. Он остаётся одинаково непроницаемой загадкой для друга и недруга, предметом ужаса и в то же время последней надеждой для императора. С непонятной поспешностью удаляется он после поражения при Люцене в Чехию, где назначает строжайшее следствие о поведении своих офицеров в этой битве. Те, кого военный суд признал виновным, были без всякого снисхождения приговорены к смертной казни; отличившиеся — награждены с царской щедростью, а память павших — увековечена великолепными монументами. Всю зиму он истощал императорские земли огромными контрибуциями и пребыванием своих войск на зимних квартирах, которые он занял там, а не в неприятельских областях намеренно, с целью высосать все соки из владений Австрийского дома. Вместо того, однако, чтобы со своей отборной, хорошо отдохнувшей армией открыть военные действия ранней весны 1633 года прежде всех и явить всю мощь своего полководческого гения, он пришёл в поле последним и театром войны, как и в предыдущие походы, избрал наследственные владения императора.

Из всех австрийских провинций Силезия подвергалась наибольшей опасности. Три различных армии — шведская под начальством графа Туриа, саксонская под начальством Арнгейма и герцога Лауэнбургского и бранденбургская под командой Боргсдорфа — одновременно начали кампанию в этой провинции. Они овладели уже важнейшими крепостями, и даже Бреславль перешёл на сторону союзников. Но именно благодаря тому, что военачальников и армий здесь было много, сохранил император эту область, ибо соперничество генералов и взаимная ненависть шведов и саксонцев не давали им действовать дружно. Арнгейм и Турн враждовали из-за первенства; бранденбуржцы и саксонцы сообща противодействовали шведам, на которых они смотрели как на обременительных пришельцев и которым старались вредить где только могли. Зато саксонцы были в приязненных отношениях с императорскими войсками, и нередко офицеры обеих враждующих армий навещали друг друга и устраивали совместные пирушки. Императорским офицерам дозволялось беспрепятственно увозить своё имущество, и многие саксонцы даже не скрывали, что получают из Вены большие суммы. Среди таких двуличных союзников шведы чувствовали себя проданными и преданными; думать о серьёзных действиях при таких раздорах было невозможно. Генерал Арнгейм отсутствовал почти всё время, а когда он, наконец, снова прибыл к войскам, Валленштейн со своей грозной армией уже приблизился к границе.

Он вёл сорокатысячное войско, а союзники могли выставить против него не более двадцати четырёх тысяч человек. Однако они решили вступить в бой и подошли к Мюнстербергу, где Валленштейн расположился укреплённым лагерем. Но он продержал их здесь целую неделю, не двигаясь с места, а затем, покинув свои укрепления, гордым, спокойным шагом проследовал мимо их лагеря; да и после отхода, когда расхрабрившийся неприятель шёл рядом с его войсками, он не воспользовался случаем сразиться. Настойчивость, с которой он уклонялся от сражения, объясняли страхом. Однако Валленштейн, имея столь давнюю военную славу, мог позволить себе пренебречь таким наветом. Тщеславные союзники не замечали, что он играет ими и великодушно избавляет их от поражения, потому что победа была теперь для него несвоевременна. Но чтобы показать им, что он хозяин положения и что не страх перед их силой удерживает его в бездействии, он приказал убить на месте коменданта одного занятого им укреплённого замка, не сразу сдавшего укрепление, которое невозможно было защищать.

Девять дней стояли обе армии друг против друга на расстоянии мушкетного выстрела, как вдруг из лагеря Валленштейна явился в лагерь союзников граф Терцки с трубачом, чтобы пригласить Арнгейма на переговоры. Переговоры свелись к тому, что Валленштейн, несмотря на превосходство сил, предложил шестинедельное перемирие. По его словам, он явился, чтобы заключить вечный мир со шведами и имперскими государями, выплатить солдатам следуемое жалованье и дать всем и каждому удовлетворение. Всё это — в его власти, и если в Вене не захотят подтвердить это соглашение, то он соединится с союзниками и (последнее, правда, он шепнул на ухо только Арнгейму) пошлёт императора ко всем чертям. При втором свидании он высказался пред графом Турном ещё определённее. Все привилегии, заявил он, будут вновь подтверждены, все чешские изгнанники возвращены на родину, им вернут всё их достояние; сам он первый отдаст им свою долю. Иезуиты, как виновники всех прежних притеснений, будут изгнаны, со Швецией рассчитаются деньгами, распределив платежи на известный срок, все остальные войска обеих сторон будут отправлены против турок. Ключ ко всей загадке содержался в последнем пункте. Если он, Валленштейн, получит чешскую корону, то все изгнанники будут иметь основания славить его великодушие, в королевстве будет установлена полная свобода совести, Пфальцский дом — восстановлен в своих прежних правах, и маркграфство Моравское вознаградит герцога за потерянный Мекленбург. Затем возглавленные им союзные армии под его начальством пойдут на Вену, чтобы с оружием в руках заставить императора подтвердить этот договор.

Итак, спал покров с замысла, который герцог в таинственном уединении создавал на протяжении долгих лет. Сами обстоятельства указывали, что пора незамедлительно приступить к его осуществлению. Лишь слепое доверие к военному счастью и блестящему дарованию герцога Фридландского внушило императору решимость, вопреки всем представлениям Баварии и Испании, в ущерб своему собственному авторитету вручить этому властолюбивому человеку столь неограниченные полномочия. Но эта вера в непобедимость Валленштейна давно была поколеблена его долгим бездействием и почти совершенно подорвана неблагоприятным исходом сражения при Люцене. Снова зашевелились его прежние враги при дворе Фердинанда, и император, раздражённый крушением своих надежд, теперь внимательно выслушивал наговоры. Всё поведение герцога подвергалось здесь язвительной критике, пред завистливым государём настойчиво подчёркивались его надменное упорство и неповиновение высочайшим приказам, вспоминались жалобы австрийских подданных на неслыханные притеснения, им учинённые, подвергалась сомнению его верность, и делались зловещие намёки на его тайные замыслы. Эти обвинения, подтверждавшиеся всеми прочими действиями герцога, глубоко запали в память Фердинанда. Но дело было сделано, и огромную власть, вручённую герцогу, нельзя было отнять у него, не создавая великой опасности. Урезать её незаметно — вот всё, что оставалось императору, а чтобы выполнить столь трудную задачу с некоторым успехом, необходимо было расчленить эту власть и первым делом — поставить себя вне зависимости от его доброй воли. Но даже этого права император лишил себя по договору, заключённому с Валленштейном. Собственноручная подпись Фердинанда охраняла герцога от всякого поползновения монарха назначить равноправного с ним полководца или самому отдавать непосредственные приказания его армии. Поскольку невозможно было ни соблюдать, ни уничтожить этот пагубный договор, оставалось лишь одно — вывернуться путём хитроумной уловки. Валленштейн был императорским главнокомандующим в Германии, но за пределы этой страны его власть не простиралась, и он не мог притязать на командование иноземной армией. Поэтому в Милане создали испанскую армию и отправили её в Германию под начальством испанского генерала. Валленштейн перестаёт таким образом быть безусловно необходимым, ибо он уже не единственный и в крайности найдётся кого противопоставить ему.

Герцог сразу и верно понял, откуда исходит и на что нацелен этот удар. Напрасно он протестовал пред кардиналом-инфантом против такого противного договору новшества, — итальянская армия двинулась в Германию, и его принудили послать ей на помощь генерала Альтрингера с подкреплениями. Правда, ему удалось строжайшими предписаниями так связать руки Альтрингеру, что итальянская армия в Эльзасе и Швабии завоевала невеликую славу. Но этот самовольный поступок венского двора лишил Валленштейна прежнего спокойствия и предупредил его о надвигающейся опасности. Чтобы не расстаться вторично с властью, а вместе с нею — с плодами всех своих стараний, он должен был ускорить выполнение своих замыслов. Устранив ненадёжных офицеров и щедро наградив остальных, он обеспечил себе преданность своих войск. Все остальные сословия государства, все заветы справедливости и человечности он принёс в жертву интересам армии — и поэтому рассчитывал на её признательность. Намереваясь дать миру невиданный пример неблагодарности к творцу своего счастья, он всё своё благополучие основывал на благодарности, которую должны были выказать ему другие.

Начальники силезских армий не имели от своих правителей таких полномочий, которые позволили бы им самостоятельно согласиться на необычайные предложения Валленштейна, и даже требуемое им перемирие они решились заключить не более чем на две недели. Прежде чем открыться шведам и саксонцам, герцог счёл полезным, замыслив столь дерзновенное начинание, обеспечить себе покровительство Франции. С этой целью при посредстве графа Кинского велись тайные, но весьма осторожные переговоры с французским уполномоченным в Дрездене Фекьером, исход которых вполне соответствовал желаниям герцога. Фекьер получил от своего двора приказание обещать всякую помощь со стороны Франции и в случае необходимости — предложить герцогу значительную денежную субсидию.

Но именно эти сверхмудрые старания обеспечить себя со всех сторон погубили герцога. С величайшим изумлением узнал французский уполномоченный, что замысел, более чем какой-либо иной, требовавший соблюдения строжайшей тайны, сообщён шведам и саксонцам. Саксонское министерство, — об этом знали все, — было предано интересам императора, а условия, предложенные шведам, слишком мало соответствовали их ожиданиям, чтобы быть принятыми. Поэтому Фекьер находил совершенно непонятным, что герцог серьёзно рассчитывает на поддержку саксонцев и молчание шведов. Он открыл свои сомнения и опасения шведскому канцлеру, столь же мало доверявшему намерениям Валленштейна и ещё менее склонному восторгаться его предложениями. Хотя для него не было тайной, что герцог и ранее вёл такие же переговоры с Густавом-Адольфом, он всё же не представлял себе, каким образом ему удастся склонить к измене целую армию и выполнить свои широковещательные обещания. Столь фантастический план и столь безрассудный образ действий не соответствовали, по его мнению, замкнутому и недоверчивому характеру герцога, и всё это он объяснял притворством и обманом, ибо скорее позволительно было сомневаться в честности герцога, чем в его уме. Колебания Оксеншерны сообщились, наконец, самому Арнгейму, который, вполне доверяя искренности Валленштейна, отправился к канцлеру в Гельнгаузен, чтоб убедить его нредоставить в распоряжение герцога свои лучшие полки. Возникла мысль, что всё это предложение — лишь прехитрая ловушка, расставленная для того, чтобы обезоружить союзников и предать лучшую часть их войск в руки императора. Достаточно известные черты характера Валленштейна не опровергали этого мрачного подозрения, а противоречия, в которых он запутался несколько позднее, вызвали в конце концов полное недоверие к нему. Стараясь побудить шведов войти с ним в союз и даже требуя от них отборных войск, он в то же время говорил Арнгейму, что надо начать с изгнания шведов из Германии. А когда саксонские офицеры, считая, что перемирие обеспечивает им безопасность, во множестве явились к нему, он сделал неудачную попытку захватить их в плен. Он первый нарушил перемирие, возобновить которое несколько месяцев спустя ему удалось лишь с большим трудом. Всякое доверие к его искренности исчезло, и в конце концов во всём его образе действий стали усматривать лишь сеть обманов и гнусных уловок, рассчитанных на то, чтобы ослабить союзников и усилиться самому. Этого он, правда, достиг, так как его войско увеличивалось день ото дня, а армии союзников растаяли больше чем наполовину вследствие побегов и дурного содержания. Но он не сделал из своего перевеса того употребления, какого ждали в Вене. В тот момент, когда все рассчитывали на решительный удар, он вдруг возобновил переговоры. А когда перемирие вполне успокоило союзников, он внезапно снова начал военные действия. Все эти противоречия проистекали из двойственного, преследовавшего две несовместимые цели замысла разом погубить императора и шведов и заключить с саксонцами сепаратный мир.

Недовольный медленным ходом переговоров, он решил, наконец, показать свою мощь, тем более что возраставшая разруха во всей империи и усиливавшееся недовольство венского двора не позволяли ему долее пребывать в бездействии. Ещё до заключения последнего перемирия шведский генерал Гольк вторгся из Чехии в Мейсенскую область, уничтожая огнём и мечом всё, что лежало на его пути, загнал курфюрста в его крепости и даже взял Лейпциг. Но перемирие в Силезии положило конец опустошениям, которые он учинял, а последствия распутства уготовили ему могилу в Адорфе. По окончании перемирия Валленштейн снова предпринял движение, дававшее повод думать, что он чрез Лузацию вторгнется в Саксонию, и распустил слух, что Пикколомини уже направился туда. Узнав об этом, Арнгейм немедленно покинул свой силезский лагерь и следом за Валленштейном поспешил на помощь курфюршеству. Но тем самым он оставил без прикрытия шведов, под начальством, графа Турна стоявших в очень небольшом числе вблизи Штейнау-на-Одере; этого-то и хотел герцог. Он дал саксонскому полководцу пройти на шестнадцать миль вперёд вглубь Мейсенского округа, а сам внезапно повернул назад к Одеру, где застал врасплох шведскую армию, мнившую себя в безопасности. Шведская кавалерия была наголову разбита высланным вперёд генералом Шафготшем, а пехота — целиком окружена при Штейнау следовавшей за передовыми частями армией герцога. Валленштейн дал графу Турну полчаса сроку, чтобы решить, будет ли он с двумя с половиною тысячами солдат драться против двадцати тысяч или же сдастся на милость победителя. При таких обстоятельствах выбирать было не из чего. Вся армия сдалась — и без пролития крови одержана полнейшая победа. Знамёна, обоз и орудия достаются победителю, офицеры взяты под стражу, рядовые — распределены по императорским полкам. И вот, наконец, после четырнадцатилетних странствий, после бесчисленных превратностей судьбы зачинщик чешского восстания, чуть не первый виновник всей этой пагубной войны, пресловутый граф Турн — в руках своих врагов. С кровожадным нетерпением ожидают в Вене прибытия этого страшного преступника и предвкушают жестокое торжество — заклание на алтаре справедливости столь знатной жертвы. Но лишить иезуитов этого наслаждения было торжеством более сладостным — и Турн получил свободу. К счастью для него, ему было известно больше, чем следовало знать в Вене, и враги Валленштейна были также и его врагами. В Вене герцогу простили бы поражение; этой обманутой надежды ему никогда не простили. «Что мне было делать с этим бесноватым? — так он пишет со злобной насмешкой министрам, потребовавшим от него объяснений по поводу столь неуместного великодушия. — Дай бог, чтобы у неприятеля все генералы были вроде этого! Во главе шведских войск он нам будет гораздо полезнее, чем в темнице».