Чтение онлайн

На следующий день является от герцога Лауэнбургского гонец с известием о предстоящем прибытии этого государя. Его задерживают и отправляют к герцогу другого слугу в ливрее челяди Валленштейна, чтобы заманить принца в Эгер. Хитрость оказывается удачной, и Франц-Альберт сам отдаётся в руки неприятеля. Герцог Бернгард Веймарский, уже находившийся на пути в Эгер, едва избежал той же участи. К счастью, он вовремя получил известие о гибели Валленштейна и быстрым отступлением избежал опасности! Фердинанд пролил слезу над участью своего полководца и приказал отслужить в Вене три тысячи панихид по убитому. При этом он не преминул, однако, наградить убийц золотыми цепями, камергерскими ключами, почестями и рыцарскими поместьями.

Так окончил Валленштейн, пятидесяти лет от роду, свою полную славы, необыкновенную жизнь. Вознесённый честолюбием и честолюбием повергнутый в прах, при всех своих недостатках изумительный, достойный восхищения человек, он был бы недосягаемо велик, если бы соблюдал меру. Добродетели властелина и героя, ум, справедливость, твёрдость и мужество с исполинской силой выражены в его натуре; но он был лишён простых человеческих добродетелей, украшающих героя и привлекающих к повелителю сердца. Страх был его волшебным жезлом; не зная меры ни в наказаниях, ни в наградах, он умел держать усердие своих подчинённых в непрестанном напряжении, и таким повиновением, какое оказывали ему, не может похвалиться ни один полководец средних веков и нового времени. Покорность своим велениям он ценил выше храбрости, ибо храбрость — орудие солдата, тогда как покорность — орудие полководца. Он испытывал послушание своих войск нелепыми приказами и за готовность повиноваться даже в ничтожных мелочах награждал с неимоверной щедростью, потому что самую покорность ценил выше того, в чём она проявлялась. Однажды он под страхом смертной казни запретил всей армии носить какие-либо другие перевязи, кроме красных. Некий ротмистр, едва услышав об этом приказе, сбросил с себя затканную золотом перевязь и растоптал её ногами. Узнав об этом, Валленштейн немедленно произвёл его в полковники. Властным взором он всегда схватывал совокупность вещей, и при всей кажущейся произвольности его распоряжений он никогда не терял из виду принципа целесообразности. Грабежи солдат в дружественных землях вызывали суровые приказы против мародёрства, и каждому, кто был уличён в краже, грозила виселица. И вот однажды Валленштейн, встретив в поле солдата, без всякого расследования приказал схватить его как нарушителя закона и обычным громовым, не допускающим противоречия возгласом: «Повесить бестию!» — приговорил его к смерти. Солдат клялся и доказывал свою невиновность, но не подлежащий отмене приговор вынесен. «Пусть даже тебя повесят безвинно, — изрёк бесчеловечный полководец, — тем больше будут страшиться виновные». Уже готовятся исполнить приговор, но солдат, видя, что спасения нет, в безмерном своём отчаянии решается перед смертью отомстить за себя. Яростно кидается он на своего судью, но прежде чем он успевает привести свой замысел в исполнение, его схватывают и отбирают у него оружие. «Теперь отпустите его, — говорит герцог, — теперь-то уж будут бояться». Щедрость герцога питалась огромными доходами, составлявшими около трёх миллионов в год, не считая несметных сумм, взимавшихся под названием контрибуций. Силою свободного духа и проницательной мысли он возвысился над религиозными предрассудками тех времён, и иезуиты не могли простить ему того, что он насквозь понимал их систему и видел в папе лишь римского епископа.

Но как ещё со времён пророка Самуила никто из тех, кто враждовал с церковью, не завершал счастливо своих дней, так и Валленштейн оказался в числе её жертв. Происки монахов лишили его в Регенсбурге власти над армией и в Эгере — жизни; козни монахов лишили его, быть может, того, что дороже жизни и власти, — честного имени и доброй славы в веках. Ибо в конце концов нужно во имя справедливости признать, что история этого необычайного человека передана нам не вполне честными перьями и что сообщения об измене герцога и его видах на чешскую корону основываются не на бесспорно доказанных фактах, а лишь на вероятных предположениях. Пока ещё не найден ни один документ, который с исторической достоверностью раскрыл бы нам тайные пружины его действий, а среди известных и надёжно засвидетельствованных поступков Валленштейна нет ни одного, который не мог бы проистекать и из совершенно чистых побуждений. Многие из его действий, вызывавших самое суровое порицание, доказывают лишь подлинную склонность к миру, а большинство других объясняется и оправдывается весьма обоснованным недоверием к императору и простительным стремлением сохранить своё высокое звание. Правда, его отношение к курфюрсту Баварскому свидетельствует о неблагородной мстительности и злопамятности. Но ни один из его поступков не даёт нам права считать его изобличённым в измене. И даже если, наконец, тяжёлое положение и отчаяние влекут его к таким поступкам, которыми он действительно мог заслужить приговор, вынесенный невиновному, то это не может служить оправданием самому приговору. Валленштейн пал не потому, что был мятежником: он стал мятежником потому, что пал. Несчастьем для живого было то, что он восстановил против себя победоносную партию; несчастьем для мёртвого — что этот враг пережил его и написал его историю.

Смерть Валленштейна вызвала необходимость в назначении нового генералиссимуса, и император, уступив, наконец, уговорам испанцев, облёк этим высоким званием сына своего Фердинанда, короля Венгерского. Ему был подчинён граф Галлас, который в действительности исполнял обязанности главнокомандующего, тогда как принц, собственно, лишь украшал этот пост своим именем и величием. Вскоре под знамёнами Фердинанда собираются значительные силы; герцог Лотарингский лично приводит ему вспомогательные войска, а из Италии является для подкрепления его армии кардинал-инфант с десятью тысячами солдат. Чтобы вытеснить неприятеля с берегов Дуная, новый главнокомандующий предпринимает то, чего нельзя было добиться от его предшественника, — осаду Регенсбурга. Напрасно герцог Веймарский Бернгард вторгается в самое сердце Баварии, чтобы отвлечь неприятеля от этого города; Фердинанд ведёт осаду с непреклонным упорством, и после ожесточённейшего сопротивления имперский город открывает ему свои ворота. Та же участь постигает Донауверт, затем приступают к осаде Нердлингена в Швабии. Потеря стольких имперских городов была тем чувствительнее для шведской партии, что приязнь этих городов до того времени так много значила для успехов шведского оружия; поэтому нельзя было проявить равнодушие к их судьбе. Несмываемым позором покрыли бы себя шведы, если бы они покинули своих союзников в такой страшной беде и отдали их в жертву мести неумолимого победителя. По этим причинам шведская армия под предводительством Горна и Бернгарда Веймарского направляется к Нердлингену, чтобы спасти город хотя бы ценой сражения.

Задача была трудная, ибо перевес явно находился на стороне неприятеля; при этих обстоятельствах уклониться от боя было бы тем благоразумнее, что неприятельским войскам предстояло вскоре разделиться, так как итальянские отряды были назначены для отправки в Нидерланды. А пока следовало занять такую позицию, которая прикрывала бы Нердлинген и отрезала бы неприятелю подвоз провианта. На всех этих соображениях настаивал Густав Горн в шведском военном совете, но его указания не нашли отклика в умах, опьянённых длительными военными успехами и поэтому мнивших, что доводы благоразумия продиктованы лишь страхом. Уступая по необходимости авторитету герцога Бернгарда, Густав Горн вынужден был против воли согласиться на сражение, о несчастном исходе которого ему говорило мрачное предчувствие.

С самого начала было очевидно, что исход боя зависит от овладения холмом, господствующим над императорским лагерем. Попытка овладеть им ночью не удалась, так как трудности перевозки орудий по просекам и тропинкам задерживали движение войск. Когда около полуночи подошли к холму, оказалось, что неприятель уже занял его и основательно укрепил. Пришлось ждать рассвета, чтобы пойти на приступ. Неукротимая отвага шведов проложила себе путь чрез все препятствия; каждая из двух назначенных на это дело бригад стремительно взбирается на шанцы, но, одновременно вторгаясь в полукруглые укрепления с противоположных сторон, бригады наталкиваются друг на друга. Происходит замешательство, и вдобавок в этот тревожный момент взлетает на воздух пороховая бочка, шведские войска охвачены смятением, императорская кавалерия врывается в расстроенные ряды, шведы обращаются в бегство. Никакие увещания вождя не могут заставить бегущих снова перейти в наступление.

Тогда, чтобы удержать эту важную позицию, Горн решает двинуть в бой свежие силы; но тем временем холм уже заняли несколько испанских полков, и всякую попытку овладеть им эти войска отбивают с геройским мужеством. Семь раз идёт на приступ один из посланных Бернгардом полков и семь раз отступает. Вскоре ущерб, причинённый потерей этой позиции, даёт себя знать. Огонь установленной на холме неприятельской артиллерии производит страшные опустошения на смежном фланге шведов, и Густав Горн, командующий им, вынужден отступить. Герцог Бернгард не в состоянии ни прикрыть отступление полков своего помощника, ни удержать преследующего их врага; он сам вытеснен превосходными силами неприятеля на равнину, где его конница, бегущая без оглядки, вызывает замешательство в полках Горна и тем довершает общее поражение и бегство. Почти вся пехота взята в плен или перебита, более двенадцати тысяч человек полегло на поле брани, восемьдесят орудий, около четырёх тысяч подвод, триста штандартов и знамён достаются императору. Сам Густав Горн вместе с тремя другими генералами взят в плен. С трудом спасает герцог Бернгард жалкие остатки армии, которые вновь собираются под его знамёнами лишь во Франкфурте.

Нердлингенское поражение стоило канцлеру Оксеншерне второй бессонной ночи в Германии. Неисчислимы были причинённые поражением потери. Шведы сразу утратили своё боевое превосходство, а вместе с ним доверие всех своих союзников, которое в сущности зиждилось на их прежних успехах. Намечался опасный разрыв, грозивший гибелью всего протестантского союза. Страх и ужас охватил протестантов, а католическая партия, дерзко торжествуя, восстала из своего глубокого унижения. Швабия и смежные с ней земли первыми испытали на себе следствия нердлингенского поражения; в особенности Вюртемберг немало натерпелся от наводнивших его победоносных войск. Все члены Гейльбронского союза трепетали при мысли о мести императора; все, кто только мог бежать, укрылись в Страсбурге, и беззащитные имперские города с содроганием ждали решения своей участи. Некоторая мягкость по отношению к побеждённым чинам вернула бы более слабых из них под власть императора. Но суровость, которую проявили даже в отношении тех, кто подчинился добровольно, довела остальных до отчаяния и одушевила их на упорнейшее сопротивление.

В этом бедственном положении все искали совета и помощи у Оксеншерны. Оксеншерна искал того же у германских чинов. Не было армий; не было денег для создания новых вооружённых сил и для уплаты жалованья, которого всё настойчивее требовали старые войска. Оксеншерна обращается к курфюрсту Саксонскому, но тот порывает со шведами и вступает в Пирне в переговоры с императором. Он требует помощи от нижнесаксонских чинов, но те, давно уже истощённые денежными требованиями и притязаниями шведов, заботятся теперь лишь о себе, а герцог Люнебургский Георг, вместо того чтобы поспешить на помощь в Верхнюю Германию, осаждает Минден, с целью сохранить его за собой. Покинутый своими германскими союзниками, канцлер старается заручиться помощью иностранных держав. Он просит денег и войск у Англии, Голландии, Венеции и под гнётом крайней необходимости решается на тягостный шаг, которого так долго избегал, — бросается в объятия Франции.

Настал, наконец, день, которого долгое время с жадным нетерпением ждал Ришелье. Лишь полная невозможность спастись каким-либо иным способом могла заставить протестантских государей Германии поддержать притязания Франции на Эльзас. Это безвыходное положение наступило; Франция стала необходимой и заставила дорого заплатить себе за деятельное участие, которое она отныне принимает в германской войне. Во всём блеске славы и почёта вступает она теперь на политическое поприще. Оксеншерна, которому дёшево стоило жертвовать правами и землями Германии, уже уступил Ришелье имперскую крепость Филиппсбург и другие потребованные Францией укреплённые города; теперь и верхнегерманские протестанты отправили от своего имени особое посольство, предлагая отдать под покровительство Франции Эльзас, крепость Брейзах (которую ещё предстояло взять) и все укреплённые города на Верхнем Рейне, являвшиеся ключом к Германии. Что означает французское покровительство, показывала судьба епископств Мецского, Тульского и Верденского, которые Франция уже веками охраняла даже от их законных владетелей. Трирская область уже была занята французскими гарнизонами; Лотарингия могла считаться завоёванной, так как, не имея никакой возможности своими силами противоборствовать грозному соседу, в любую минуту могла быть наводнена французскими войсками. Теперь Франция питала весьма основательные надежды присоединить к своим обширным владениям также и Эльзас, а затем, ввиду предстоящего раздела Испанских Нидерландов между французами и голландцами, сделать Рейн своей естественной границей со стороны Германии. Так позорно германские чины продали права Германии этой вероломной, жадной державе, которая под маской бескорыстной дружбы стремилась лишь к расширению своих владений и, бесстыдно присваивая себе почётное звание защитницы, думала только о том, как бы пошире раскинуть свои сети и в общей смуте урвать как можно больше.

За эти значительные уступки Франция обязалась военными действиями против испанцев отвлечь от шведов неприятельские войска и в случае открытого разрыва с самим императором — держать по сю сторону Рейна армию в двенадцать тысяч человек, которая в союзе со шведами и немцами будет действовать против Австрии. Желательный предлог для войны с испанцами был подан ими самими. Они вторглись из Нидерландов в город Трир, изрубили стоявший там французский гарнизон, завладели, вопреки всем постановлениям международного права, особой курфюрста, состоявшего под покровительством Франции, и отправили его как пленника во Фландрию. Когда кардинал-инфант в качестве наместника Испанских Нидерландов не дал королю Французскому требуемого им удовлетворения и отказался освободить пленного курфюрста, Ришелье по старинному обычаю в Брюсселе формально через герольда объявил ему войну, которая действительно была начата одновременно тремя французскими армиями — в Милане, Вальтелине и Фландрии. Войне с императором, сулившей меньше выгод и больше трудностей, французский министр, очевидно, не придавал такого значения. Тем не менее в Германию была отправлена через Рейн, под начальством кардинала де Лавалет, четвёртая армия, которая, соединившись с войсками герцога Бернгарда, без предварительного объявления войны, двинулась на императора.