Тригон. Изгнанная
Шрифт:
— Ты пойми, — уже куда миролюбивее продолжает уговаривать её Рука, так и не разжав сильные пальцы, словно опасаясь, что Тилия тут же пустится наутёк. — Без поддержки нам вдвоём из Ямы не выбраться. Ты же слышала, что твориться за барьером.
— Возьмём кого-нибудь другого… — безразлично пожимает плечами Тилия, не намеренная сдаваться. — Думаю, желающих будет хоть отбавляй.
— Да, но только я никому не доверяю.
— А ему, значит, доверяешь?
— Как себе! — не раздумывая отзывается Рука, разжимая ладонь и выпуская мешок, словно предоставляя Тилии самой сделать окончательный выбор.
— Я ни за что не вытащу из него капсулу. Он опасен, — упрямо твердит Тилия, хотя последние слова гоминидки и та уверенность, с которой она их произнесла, немного убавляют решимости. А что ей вообще о нём известно? Только то, что рассказала Вара. И задумавшись, она спрашивает себя: «Неужели я верю словам лидерши больше, чем Руке? Что, если он не так опасен, как мне пытались внушить?»
Но она тут же напоминает себе: «А как же быть с тем, что он накинулся на меня? Не врежь я ему тогда ногой по его самодовольной физиономии, неизвестно чем бы всё закончилось».
— Без него нам не пройти и половины, — снова начинает терять терпение однорукая. — Тебе мало Танов? Или псов Витилиго? Забыла про зубастого урода на звериной тропе? Я уже не говорю о том, что нас может ждать дальше. Кир здесь уже четыре года и поверь, он сможет не только постоять за себя, но и помочь нам.
Всё время, пока собеседница Тилии пытается уговорить её избавить гоминида от капсулы с ядом, она способна думать лишь о последних словах Руки. Четыре года! Она переводит взгляд от раскрасневшегося лица однорукой гоминидки на изгнанника, который оперившись спиной о ствол огромного дерева и скрестив длинные, обутые в тяжёлые ботинки ноги, с высоты лениво наблюдает за их перепалкой.
«А он не плохо там устроился!» — с завистью думает Тилия, краем уха слушая убеждения Руки и окидывая оценивающим взглядом его убежище. Высоко в кроне дерева — в просвете между двумя толстыми стволами — он соорудил нечто похожее на наблюдательный пункт из брёвен, плотно пригнанных и скреплённых между собой верёвками, когда-то бывшими частью сети. И снова не обошлось без милитарийцев. Незаметное с земли укрытие довольно далеко от лагеря: почти у самого барьера, а вот до поляны рукой подать. Теперь понятно, не только как он смог вчера подобраться к ней так незаметно, но и как вообще увидел её среди зарослей. Скрытая кроной дерева смотровая площадка давала прекрасный обзор.
— Мне надо подумать, — наконец сдаётся Тилия, но Рука не удовлетворена таким ответом и её угольно-чёрные брови тут же сдвигаются в одну грозную линию.
— Спятила совсем? Бледная, у нас нет времени на раздумья, — сощурив свои огромные глаза, шипит гоминидка. Ещё неделю назад это бы напугало Тилию, но только не теперь. После всего через что ей пришлось пройти, гнев однорукой был не самым страшным её испытанием. — Скоро в лагере хватятся, что нас нет. Думаешь, Вара не догадается, куда мы подевались в такую рань?
С этим нельзя было не согласиться. Хоть они и покинули территорию лагеря с первыми лучами солнца, когда все ещё мирно спали, почти час ушёл на то, чтобы добраться до этого места. А значит многие, должно быть, были уже на ногах. Рука уверенно держалась больше половины пути, первой продираясь сквозь высокую траву и кустарник, прекрасно ориентируясь на местности, но вскоре Тилия поняла, что они поторопились воплотить свой дерзкий план в жизнь. Травма, которую гоминидка получила пять дней назад, всё ещё продолжала её беспокоить. Про саму Тилию и говорить нечего. Её словно переехал огромный грузовик: спина до сих пор ныла, затылок раскалывался, правая сторона лица, после удара здоровяка припухла и то и дело напоминала о себе тупой, пульсирующей болью.
— Хорошо, — пытаясь подавить внутреннее раздражение и смириться с тем, что придётся пойти на риск и извлечь из гоминида капсулу с ядом, наконец, сдаётся Тилия. Ей не оставили выбора, снова всё решив за неё. — Только скажи своему дружку, что, если он выкинет что-то подобное ещё раз или хотя бы подойдёт ко мне ближе, чем на десять шагов, я сама его убью!
Но стоит только им приблизиться к дереву, она еле сдерживает рвущийся наружу стон отчаяния, с опозданием понимая, что это не все испытания за утро. Взобраться наверх не так легко, как кажется на первый взгляд, а тем более с травмированной спиной. Никакой лестницы или ступеней поблизости не видно, лишь шероховатый ствол с наростами, да обломанными у основания толстыми ветками.
Первой вызывается Рука. Хотя с одной конечностью ей гораздо труднее, серьёзных проблем с подъёмом у неё не возникает и вскоре Тилия видит, как изгнанник с лёгкостью втаскивает её наверх. Теперь её очередь. Тилия замирает в нерешительности. Она никогда в жизни не лазила по деревьям! В её жизни были только бетонные лестницы, и шаткие переходы-мостики Теплиц, но здесь совсем другое дело.
Бросив мешок на траву, и стараясь не думать, что будет, если она свалиться вниз, Тилия начинает подъём. Ища опору ногами и превозмогая дрожь в руках и пульсирующую боль в пояснице, с трудом, она всё же преодолевает подъём, а вот забраться без посторонней помощи на бревенчатый настил у неё никак не выходит. Никогда её рост не был для неё такой проблемой! Делая очередную, безуспешную попытку ухватиться за растущую неподалёку ветку, она намеренно игнорирует протянутую мужскую ладонь.
— Чёрт бы тебя побрал, Бледная! — доносится над головой раздражённый возглас гоминидки, и она, тут же заняв место приятеля на краю настила, протягивает ей единственную конечность. С трудом ей всё же удаётся втянуть наверх Тилию, после чего какое-то время она просто лежит, прикрыв глаза и пытаясь перевести дыхание.
«Ну и видок у меня должно быть сейчас, — отстранённо думает про себя Тилия, разглядывая обрывки неба сквозь густую зелень. Пушистая крона почти не пропускает солнечного света, и прохладный воздух тут же остужает разгорячённую после трудного подъёма кожу. — Поджарившаяся на солнце, с припухшей скулой и исцарапанным лицом, с прокушенной каннибалом рукой, в драной одежде и здоровенных ботинках…»
Но тут же одёргивает себя. Что это вдруг её стал волновать собственный внешний вид?
Немного придя в себя, Тилия, наконец, поднимается на ноги, всё ещё чувствуя дрожь в коленях, и подходит к краю настила, окидывая долгим взглядом эту часть Долины. Тёмной змейкой петляет узкая тропа, с одной стороны, упираясь в идеально-круглой формы поляну, на которую так любили прилетать милитарийские вертушки с «грузом», с другой к поляне примыкает чёрная полоса барьера, на которой сейчас пируют огромные птицы-падальщики, неумолимо нависая над мёртвым телом здоровяка-гоминида. Дальше на сотни стадий лишь островки земли, виднеющиеся сквозь раскидистые кроны редеющих деревьев, и скрывающие тех, кто обитает по соседству.
Тилия какое-то время с отвращением наблюдает за птицами, которые словно в диком танце, размахивая иссиня-чёрными крыльями, и, оглашая пронзительными криками всю округу, пытаются отогнать друг друга от мёртвой добычи. В какой-то момент ей начинает казаться, что она даже слышит звук рвущейся гоминидской плоти.
«Пропитанной ядом плоти», — напоминает она себе, удивляясь тому, что птицы не почуяли неладное и продолжают сдирать мясо с костей. Больше не в силах смотреть на то, как стервятники терзают то, что осталось от здоровяка, Тилия отводит глаза.